У опушки сосняка заброшенное колхозное поле, заросшее яркими березовыми кустами и светлыми молоденькими сосенками. После дождей оно посвежело, трава выше пояса, на сосенках, как игрушечные наконечники на ветках, нежные ростки, заметно подавшиеся вверх.
Жара, звенят насекомые, перекликаются о чем-то своем, загадочном, птицы. Буднично и празднично одновременно. Цветут иван-чай и липа, белеют тенистые тропки от тополиного пуха. А здесь, в задичавшем поле у сосновой опушки, все бело по-особому — не помню, чтобы когда-нибудь было столько ромашек. Высокие, чистые, промытые после дождя. Этот невестин цвет словно утешение матери сырой земле за то, что поле так задичало. А может, это в радость ей, что она наконец-то отдохнет от многовекового труда, от пахоты, и вот эти радостные ее чувства, ее вздохи свободные встали белыми кружевами, будто тысячи маленьких невест закружились в вальсе по полю. И каждая гадает о своем будущем. И мы погадаем: любит нас мать сыра земля или не любит? Быть или не быть деревне и России?.. Или навсегда задичать, как это поле, уйти в травы, в кусты, в непорочные цветы и птичьи песни и стать Христовой невестой в ином времени, в ином мире.
