В Москве в реабилитационном центре, где я провел 21 день, стояла полка с разноцветными томиками. Из классики я там нашел одни лишь «Мертвые души». Это одна из самых любимых моих книг. Читал поэму медленно, вразнобив, по главке. Сравнивал: Чичиков путешествует по среднерусской губернии, и мое злоключение тоже похоже на путешествие. Пусть и по больницам. Из Мышкина в Ярославль, из Ярославля в Москву.
И ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, в больничных палатах за это время я перевидел множество разного народа. Первые три месяца это были жители нашего губернского города и его окрестностей. В болезнях обнажаются характер человека, его внутреннее лицо. И я впервые за последнюю четверть века встретил столько таких приоткрывшихся душой людей, внешне довольно обычных, не избалованных вниманием прессы.
И меня удивило, как за минувшее время на моей памяти изменился наш ярославский люд.
В поэме Гоголя ярко описан губернаторский бал. Ноздрев там в буфете крепко набрался, с громким криком подскочил к губернатору, заспорившему было с дамами о том, «продолжительна
ли женская любовь». «… Ваше превосходительство… он торгует мертвыми душами… Я бы тебя повесил, ей-богу, повесил!» — грозил он Чичикову.
«Прокурор, и Чичиков, и сам губернатор пришли в такое замешательство, что не нашлись совершенно, что отвечать…» Я оторвал глаза от книги: а вот у нас возможно ли такое, чтобы прокурор и губернатор не знали, что ответить какому-нибудь господину средней руки? Да и вообще любая власть говорить и ответы давать, отписываться у нас умеет. В замешательстве находятся уже не один год как раз люди средней руки, озабоченные ростом цен, удавкой ЖКХ, инфляцией.
Владимир Путин, голос которого мы слышим почти каждый день, любит повторять, ссылаясь на Черчилля, что да, демократия — несовершенная форма управления, но лучшей пока не придумано. Пусть так. Только почему-то власти предержащие в демократии часто живут по монархическому принципу. То есть власть норовят передать по наследству, по династическому праву. Если мама сидит в администрации, то и дочке обеспечено теплое, доходное местечко. Если папа — министр, то мама, глядишь, тоже стала министром, а ребенок — банкиром.
Народ все это видит. Разговоры о власти, приватизации, о том, где кто сколько прихватил, — это тема не затихает и в палатах, где лежат самые тяжелые больные. И реплики, похожие на ноздревскую, там тоже не редкость. В Москве в реабилитационном центре, правда, лечились люди в основном состоятельные. Они на эту тему не очень-то распространялись, язычок держали под замком. Только один заместитель министра, переживший тяжелый инсульт, сказал о нашей демократии, выражаясь языком Гоголя, слово, «очень удачное, но неупотребительное в светском разговоре, а поэтому мы его пропустим».
Ну а те губернские люди, что в результате реформ впали в замешательство? Меня в них поразила одна бросающаяся в глаза перемена. Прежде в больницах, хоть в Рыбинске, хоть в Ярославле, большинство пациентов составляли рабочие и инженерно-технические работники. Поэтому разговоры вертелись в основном вокруг производства: железа, бетона, станков, разных деталей и конструкций. Интересно было говорить с такими людьми. Кто-то еще помнил, как в Ярославль в тридцатых годах приезжал Стаханов за шинами для автомобиля, которым его премировал наркомат тяжелой промышленности. В клубе «Гигант» на праздничном вечере герой труда выпил да так расплясался, что не заметил, как у него украли карманные часы. Эти люди много и беспорядочно читали, знали обо всем, пусть и понаслышке. Теперь такая категория горожан ушла в прошлое.
Вместо разговоров о производстве пациенты толковали о своих дачах, квартирах, о ремонте и благоустройстве. Родные пенаты, кстати, и травмами хозяев часто награждают. Тот крышу крыл, и лестница под ним упала. Другой полез антенну телевизионную ставить и поскользнулся. Третий с трактора упал. Технические и поверхностные социологические знания вытеснил примитивный оккультизм. Вера в астрологию, колдовство, экстрасенсов. Естественно, это совмещается с высокомерным или равнодушным отношением к традиционным вероисповеданиям. А вера в Бога часто сводится к исполнению обрядов. Сколько разных примет и, казалось бы, умерших суеверий вдруг ожило в современном цивилизованном городе. Иногда просто глазам своим не веришь.
Разумеется, в Ярославле в больнице были люди и разных рабочих профессий. Машинист трубоукладчика на газопроводе, шофер, тракторист, пожилой сантехник, уже пенсионер.
Один лишь этот сантехник и вспоминал, да и то изредка, как он лет двадцать назад был начальником цеха на моторном заводе, как там горячо в подразделениях проходили планерки. Конечно, все больше обсуждали сделанные операции, а точнее их цену. Сколько стоит поставить титановую конструкцию в поврежденный позвоночник, во что обойдется разный инвалидный инвентарь: ортезы для ног, специальные жилеты, лекарства. Не дай Бог серьезно заболеть — только на одни таблетки пенсии не хватит.
А сколько людей становится жертвами ДТП? Наслушаешься о наездах и авариях и даже порадуешься, что у тебя нет автомобиля. Молодой человек, 27 лет, работал в областной фирме, выражаясь на новоязе, дилером. Проведя почти 12 часов за рулем, он на дороге у Ярославля на несколько секунд заснул и врезался в прицеп. Немножко оклемавшись после операции, он по мобильному телефону продолжил заниматься бизнесом. Просил родню срочно продать недавно приобретенный снегоход. Затем микроавтобус, который перед этим следовало отремонтировать и покрасить. Втолковывал по полдня, вплоть до того, по какому шву предварительно надо пройтись болгаркой. Теперь ему, инвалиду, эта техника долго не понадобится. Полгода только на больничном предстоит просидеть.
Но есть молодые люди и другой категории, еще не оперившиеся. У тех почти все разговоры о мобильных телефонах, напичканных электроникой, говоря штампом. Мне это «напичканный» всегда режет слух: загляните в книги языковедов — санскритский корень сего слова и его произрастания в славянских языках обозначают женский половой орган. Вот, лежа друг против друга на койке, пареньки часами перезваниваются и радуются, что за этим занятием так незаметно летит время. Кажется, разговор их состоит из трех-четырех слов: «клевый», «крутой», «блин», густо посоленных матерщиной.
Но у жителей губернского города все же сохранились черты, которые роднят их с трудящимися массами советского прошлого. Как и прежде, множество горожан интересуются спортом. Не дают спать тебе, за полночь смотрят хоккей или футбол. Помню, как пожилой сосед по палате, кажется, ничего не читающий, открыл свежий номер «Золотого кольца» и затих. «Что вы там нашли интересного?» — не удержавшись, спросил я. «Ринкевича!» — кратко ответил он. То есть материал нашего обозревателя об игре в хоккей. «Я всегда его читаю… Интересно бы посмотреть, какой он», — прибавил болельщик, закончив чтение.
Еще одно явление удивило меня, уже из области медицинского обслуживания. А говоря точнее, из жизни низовых работников этой сферы — медсестер и санитарок. У санитарок работа тяжелая, грязная и малооплачиваемая. Но в соседней Костромской области, как рассказывали мне, и таких вакантных мест мало, особенно в поселках и селах. Поэтому женщины ездят оттуда на работу в Ярославль. Много их можно встретить в поезде из Нерехты. И так-то работа тяжелая, сутками приходится дежурить, да еще перед этим раннее вставание, длинная дорога в толчее.
Таких костромичек я встречал даже в московском реабилитационном центре. Они нанимаются, например, ухаживать за инвалидом-колясочником. У того жене некогда, она работает, да и ребенка растить надо. Одна из таких женщин, Татьяна, живет в костромском селе. Работы для нее там нет. Дети у нее уже выросли. Вот она и отправляется на подработку в Ярославль, а оттуда — в столицу. Если в Нижний Новгород в реабилитационный центр предложат, тоже не откажется.
В общем, возрождается тот самый отхожий промысел, о котором писал Гоголь в «Мертвых душах». Помните «ярославского расторопного мужика» и его нехитрый снаряд — сани? Или плотника из списка «мертвых душ», купленных Чичиковым: «Пробка Степан, плотник, трезвости примерной… Чай, всю губернию исходил с топором за поясом и сапогами на плечах, съедал на грош хлеба да на два сушеной рыбы, а в мошне, чай, притаскивал всякий раз домой целковиков по сту…»
Только вот тогда отхожим промыслом занимались в массовом порядке мужчины. В списке Чичикова всего одна женщина — Елизавета Воробей, которую обманом, выдав за мужчину, продал Собакевич: «Фу ты пропасть: баба! Она как сюда затесалась? Подлец, Собакевич, и здесь надул!» Баба за ревизскую душу тогда даже не считалась. Сидела себе дома и занималась домашним хозяйством.
