Мы с папой после вечерней поливки огорода сидим на крыльце. Комары облепляют тело, я совсем было собираюсь улизнуть домой, как вижу, что по узенькой тропке от безымянного ручеяшки, разделяющего село на две неравные половины, к нашему дому идет тетя Паша, прямая старуха в опрятном платочке с палкой в руке.
На сгибе локтя другой руки у нее болтается круг копченой колбасы, в кулаке зажата четвертинка. Не доходя до крыльца, она бухается на колени. Курица, рывшаяся в пыли, растопырив крылья, с шумом отбегает в сторону. Старуха вытягивает руку с колбасой и водкой вперед — я вижу, правый глаз у нее косит больше, чем обычно — и говорит, обращаясь к папе тоненьким, почти детским голоском: «Леонид Александрович, кормилец, спасибо! Это тебе с первой пенсии».
Папа, покраснев от смущения, торопится поднять тетю Пашу с колен. Мама, подойдя к нам с полным подойником молока — она была в сарайке у коровы, — сразу оценив ситуацию, говорит укоризненно: «Тетя Паша, что же ты нас срамишь, что же люди подумают!» Старушка плачет, у мамы тоже наворачиваются на глаза слезы. Она рада: наконец-то ее нянюшка не будет бедовать! Папа собрал справки и подтверждения свидетелей о том, что старушка всю жизнь жила в няньках, растила чужих детей. Теперь не нужно ждать, пока за ее труд расплатятся хозяева, часто почти такие же бедняки, как и она сама. За то, что растила маму, мой дед привез старушке, сам уже старый, узел пшеницы лишь через двадцать восемь лет, когда собрался со средствами.
Тете Паше за годы кочевания по чужим домам удалось все же скопить немного денег и купить маленькую келейку за церковью Михаила Архангела, на косогоре над безымянным ручьем. Ехидные языки на селе утверждают, что здесь живут Христовы невесты.
Через дорогу от тети Паши, в домушке чуть побольше коротает дни Арсентьевна, сгорбленная чуть не до земли, всегда готовая на гнев и ругань бабка. Она ходит по селу с клюшкой, часто грозит ею нам, ребятам. Мы ее побаиваемся, кто-то из взрослых называет ее колдуньей. А вот другая соседка тети Паши — их кельи в одном ряду — тетя Клаша, белолицая и пышная, как булка, выдвинулась из ряда келейниц совсем неожиданным образом.
Жила она тоже, как соседки, своим хозяйством. Держала козу, маленький огород. Всегда чисто одетая, гордилась пронесенной через всю жизнь непорочностью. Может, она одна из всех была когда-то Христовой невестой, монахиней. Она часто повторяла: «Бойся мужского плеча, как острого меча». А мужское плечо появилось рядом, когда, казалось, было уже нечего бояться. Тете Клаше перевалило за шестьдесят, и она взяла в свою келью квартирантом молодого учителя Бурова. Был он кудряв, худ, бледен, прихрамывал на правую ногу от перенесенного в детстве полиомиелита. Он преподавал в архангельской семилетке русский язык, литературу и пение, хорошо играл на баяне.
Почти год жил Буров у келейницы. Та уступила квартиранту свою кровать, сама стала спать на печи, подкармливала учителя парным козьим молоком да пшеничными пышками из муки собственного помола. Не жалела старые руки — в три захода прокручивала через тяжелые жернова зерно. Щеки у Бурова порозовели, налились жирком, стал он повеселее. На уроках пения классный хор выводил вслед за ним не заунывное «Караваны птиц надо мной летят», а бодрое «Здравствуй, земля целинная!». В такт мелодии он притоптывал здоровой ногой. Получалось и совсем энергично.
Как-то, возвращаясь из школы майским днем по не совсем еще высохшей, жирной от грязи тропинке, я заметила у магазина двух старух. Сгорбленная Арсентьевна, пытаясь распрямиться, грозила клюшкой и выговаривала потерянной тете Клаше: «Грех-то какой, грех!» Та возражала не совсем уверенно: «Наговоры».
Арсентьевна была права. Тетя Клаша полюбила Бурова. Но счастье так поздно заглянуло в ее избушку! Вместе со стороны они смотрелись комично: пожилая прислужница из храма и молодой болезненный учитель, поэтому долгое время об этой связи никто и не подозревал. Как молоденькая, в урочное время выходила келейница на лавочку, посматривая, не идет ли ее Сашенька от школы мимо церкви по старому кладбищу, от которого остались одни холмики без крестов, к ее дому. Пыталась один раз, когда он плохо позавтракал, в учительскую пшеничные булочки принести, но он так застеснялся перед коллегами, убежал в класс, не сказав доброго слова, что она больше не посмела прилюдно проявлять свою нежность.
Нежность утаить еще было можно, а вот ревность стала рваться у старухи наружу против воли: познакомился Буров с приехавшей в Архангельское на работу фельдшерицей Зиной. Стал захаживать после уроков в медпункт. Задержался ненадолго, а тетя Клаша уже за таблетками от головной боли прилетела. А сама так требовательно и моляще смотрит на Бурова, что он, наскоро попрощавшись с Зиной, спешит в келью: не проговорилась бы Христова невеста!
Когда квартирант первый раз остался за перегородкой медпункта ночевать с разлучницей, тетя Клаша не спала всю ночь, смотрела сухими глазами на близкий сучок в потолке, ее сотрясала крупная нервная дрожь. Изменник явился только к обеду. Услышав в коридоре неровные осторожные шаги, тетя Клаша нащупала под рукой опорок и приподнялась. Вот Саша открыл дверь, подошел к столу. Она с плачем, переходящим в звериный вой, метнула обрезанный валенок в того, кто причинил ей эту непереносимую боль. Бедный, он закрылся руками, но какая-то злая сила заставляла ее швырять в него с печки все, что подвернется под руку.
Тетя Паша зашла в это время к соседке и тихо вышла, никем не замеченная. Она все поняла. И не осудила. Душа-то живая, любви требует. Ее, Пашины, страсти отгорели в молодости, еще в гражданскую войну. Муж ушел воевать с каким-то отрядом не то белых, не то красных и пропал. Дети умерли от голода, троих похоронила одного за другим, а сама из-под Саратова едва живая прибрела сюда, в верховья Волги. Люди не оставили, помогли. А Клаша? Она тихо, в довольстве жизнь прожила. Без переживаний и потерь, к Богу устремленная. А здесь какое искушение! Наверное, тетя Паша одна во всем селе не осуждала эту смешную любовь.
После женитьбы Бурова его престарелая сожительница быстро захирела и умерла. Учитель пережил ее на десять лет, скончался он от сердечной недостаточности, долго лежал. Зина, говорят, его не очень жалела, поругивала. Устала от тяжелобольного. И свои медицинские знания не очень применяла — бедолага очень страдал от пролежней. Ах если бы рядом была тетя Клаша! Она бы нянчила его на руках, как ребенка.
Хоронили Бурова зимой. Мои родители, перебравшиеся к тому времени в Мышкин, ездили в Архангельское отдать последний долг коллеге. Вернулись грустные: жалко, такой молодой! А через день, вспомнив что-то, папа рассмеялся. И правда было смешно. На духовой оркестр из Мышкина жена Бурова тратиться не захотела — пригласила гармониста Ивана, не знавшего ритуальных мелодий. Когда выносили гроб из дома, Иван заиграл: «Прощайте, скалистые горы!» А когда стали опускать покойника в могилу, то грянул: «Здравствуй, земля целинная!»
