С детства не лежала в больницах, потому печальный мир, изнанка жизни, где боль и страдание становятся постоянными спутниками, мало был мне знаком. И вот попала — сразу на полгода. Но, как ни крути, жизнь везде остается жизнью, а  люди — людьми. Может, только чуть лучше, чем были до испытаний, потому что очищены страданием.

Палата небольшая, на четыре койки, здесь всего два окна, в них упираются ветки  каких-то разлапистых деревьев. Они скребут по стеклам, издавая скрипящие тревожные звуки. И без того тошней тошного. Муж получил тяжелейшую травму позвоночника. Лежит бездвижно, над ним на стойке гроздь из четырех капельниц.  Врачи определяют его состояние как стабильно тяжелое. То и дело подходят медсестры, делают уколы, замеряют давление. Вот уже второй день, как мы в Соловьевской больнице в Ярославле. Завтра  операция, очень тяжелая, со мной беседовал нейрохирург Валерий Владиславович и сказал, что нужно быть готовой ко всему, даже к самому худшему. Когда я прихожу в палату, Коля тихо спрашивает — громко он не может, — о чем говорили. Я как можно более спокойно отвечаю: «Доктор сказал, что организм у тебя крепкий и все будет хорошо. Соберись с силами».

Наш разговор слышит Георгий, его кровать у окна, но он днем никогда не лежит. С виду совсем здоров — крепкий, широкоплечий, ходит быстро, то и дело на прогулку собирается, все операции у него позади. Сочувственно говорит нам: «Пережить все можно. Меня привезли сюда никакого, операция была тяжелейшая, полостная. Доктора здесь отличные. Как видите, жив, хожу, скоро поеду домой, на Кавказ. Дорога дальняя, за позвоночник беспокоюсь, вот и приехал сюда за корсетом».

Хоть немного, но полегче стало на душе от этих слов. Потом, когда в Соловьевской больнице полетят дни за днями, недели за неделями, я с удивлением отмечу про себя, что здесь почти никогда не бывает ссор между больными или даже громко выраженного неудовольствия. В тяжелой ситуации все стараются поддержать друг друга хотя бы словом. Вот и к нам с дочкой, когда мы сновали по коридору, снедаемые тревогой, как там идет операция, несколько человек подходили, успокаивали: «Молитесь, надейтесь, все будет хорошо».

В одной из палат, ближе к ординаторской, лежат два молодых человека. У обоих травмы из тяжелых тяжелые. Один, черноглазый, симпатичный мальчик, через несколько месяцев пересел на коляску. Родители ночей не спали. Дежурили по очереди, переворачивали каждый час сына с боку на бок. Если появлялось на бесчувственном теле пятно, растирали его до тех пор, пока не исчезало. Сажали на кровати, увеличивая по рекомендации лечащего доктора градус наклона. Потом — коляска, и это с его травмой большая победа. Обо всем этом мне рассказывала мать молодого человека — русоволосая приятная женщина с усталыми глазами. Она ушла с работы, чтобы ухаживать за единственным сыном, муж перевелся  дежурить в смены.

Новая знакомая мне показала, как они с мужем обустроили палату за месяцы лечения. И правда — у них чисто, светло. Моют стены и полы по очереди сами ухаживающие. Для сына раздобыли кровать с «гусем». «Гусь» — это металлическая дуга у изголовья, позволяющая больному самому подтягиваться и садиться на кровати. Позднее, когда мы с мужем попали в московский реабилитационный центр, я  встретила человека, который научился ходить, не чувствуя ног. Нерв не работает,  а человек шагает, слегка опираясь на тросточку. И все думала, как бы этой семье сообщить о, можно сказать, чудесных возможностях. Уж они-то поставили бы своего мальчика на ноги.

У его соседа по палате из Гаврилов-Яма таких перспектив нет. Жена, по рассказам родственников, сразу после несчастного случая на реке — нырнул и сломал шейные позвонки — от него отказалась, даже не показывалась в больнице. Около него по очереди дежурят родные: мать, сестра, отчим, но тело несчастного через несколько месяцев после травмы прогнило до кости. Не то что сидеть —

лежать может только на животе! И безучастен, ни на кого не смотрит, думает о чем-то о своем. Потом  ему делали операцию, латали пролежни, потом отняли ногу. А лет ему едва тридцать исполнилось. Жить бы да жить.

В нашей палате народ подобрался спокойный, уравновешенный. Виктор —

его кровать стоит рядом с койкой Георгия —  из дальнего Любимского района. Он шофер, попал в аварию, повредил шейные позвонки, в больницу пришел на своих ногах. Ему около пятидесяти, так же, как и его соседу. Они подолгу толкуют друг с другом, а чаще перешучиваются. Предметом шуток стал и корсет Виктора — простенький, из поролона, похожий на жабо какого-нибудь французского маркиза. Лечащий врач Денис Александрович говорит, что корсет после операции нужно менять на более жесткий. Виктор легко соглашается, но сыну, пришедшему его навестить, похоже, ничего не говорит, потому что и после операции в том же убранстве. Дежурить возле себя тоже никому не велел, объясняя: «Сыну на работу надо. Как он утром, не спавши, пойдет? А  жена дома на хозяйстве — у нас скотина, как ее оставишь?»

После операции, после капельниц и уколов он спал. Храпел только сильно, потому что из горла у него торчал дренаж, лишняя кровь отходила с оперированного места по трубке в гофрированную полиэтиленовую банку — «гармошку», как еще ее называют. Но уже утром, после укола, лежа под капельницей и блестя круглыми удивленными глазами, Виктор толковал Георгию, что медсестры в отделении работают все молодые и красивые и что он, как только разрешат вставать, сразу же пойдет в коридор разговаривать с ними и знакомиться. Впрочем, это, скорее, он так для бодрости говорит, потому что каждый день звонит своей жене Марии Дмитриевне, так он ее величает, по телефону, рассказывает о своем здоровье, у него-то, конечно, все хорошо. С тревогой спрашивает, как она без него справляется на дворе.

На третий день Виктор уже на ногах. Его шейный корсет сильно затерся, он решил его постирать, посушить на батарее. Шею он фиксирует полотенцем, завязывая его узлом. Похоже, привык на всем экономить, обходиться в жизни малым. И здесь не желает вводить в расход семью. Робко пытаюсь ему сказать, что так, наверное, нельзя, фиксатор на шейных позвонках хрупкий. Он молча выслушивает, ничего не отвечает. И я понимаю, что он все знает сам.

Через несколько дней открывается дверь, и в палату входит смуглая невысокая женщина с круглым лицом. «Уважаемая Мария Дмитриевна! Здравствуй, дорогая!» — глаза Виктора светятся детской радостью, он вытягивает вперед длинные руки, у него и шея вытягивается — так он стремится обнять свою уважаемую половину, которой оказывается выше почти на голову и тоньше в два раза. Она спокойно улыбается — верно, привыкла за жизнь к такому восторженному проявлению чувств. А сын, пришедший навестить отца вместе с матерью, чуть насмешливо, но тепло говорит; «Может, мне уйти? Я здесь лишний?» Они садятся рядком и тихо толкуют о своих делах.

Один раз вышла я в коридор подышать свежим воздухом. Относительно палаты он действительно свежий. Было часа три ночи. В самом конце коридора, перед запертой дверью увидела каталку, а на ней — страшное в своей неподвижности тело. За час до этого слышала шум, суету, сдержанные, но тревожные голоса медсестер. Спокойных ночей у них здесь не бывает. То одному больному помощь требуется, то другому. А тут случилось худшее. Придет утром дочка навещать мать — и зарыдает в голос, ведь ничего вроде бы и не предвещало трагического исхода.

Выписывают из больницы Виктора, но место его не пустует — на следующий день привозят из реанимации молодого человека, и сестры и санитарки называют его мальчиком. Это потом выяснится, что  Сереже уже двадцать семь. Просто выглядит очень молодо. А сейчас он ничего не говорит, хлопает длинными ресницами и безучастно смотрит в потолок. Через час-два к нему приезжает тетя, еще молодая женщина в белом халате. Серега не поворачивает головы — нельзя, тоже перелом шейных позвонков. Лежит как лежал, только из глаз одна за другой все быстрей и быстрей катятся крупные слезы.  «Тихо, тихо, все самое страшное уже позади, Серенечка!» — успокаивает тетя племянника. А страшного парень за несколько дней хватил столько, что на всю оставшуюся жизнь хватит.

Ехал из Москвы в Кострому, хозяин фирмы послал из одной командировки в другую, не дав времени на отдых. За рулем провел  двадцать четыре часа. Верно, задремал от усталости, во сне и врезался недалеко от Ярославля в прицеп. Очнулся уже в кювете. Тело не шевелится. Руки, утонувшие по локти в сугробе, холода не чувствуют. После операции в Соловьевской больнице чувствительность восстановилась, зашевелились руки, левая нога. Поэтому действительно страшное для него позади. Жить будет и ходить будет. А сколько таких вот мальчиков, прикованных на всю жизнь к инвалидному креслу, встретилось мне за полгода кочевания вместе с мужем по больницам! Один из них, потративший год на лечение и разные реабилитационные процедуры, сказал так: «Ходить — это счастье». У него красавица жена и дочка-школьница.

На другой день Серегина тетя уехала, потому что ухаживать за ним приехали сразу двое — мать и девушка Юля. Потом и мать уезжает. Без нее Юля поднимает больного на ноги, ставит на ходунки. При ходьбе у него сильно подволакивается правая нога, ночью сильно болят руки, не дают спать. Но все считают, что парень родился в рубашке. Все восстановится.

В самом начале года в отделение поступает еще один молодой человек — Рома. Беда его настигла много спустя после аварии. Сразу, «по горячим следам» нашли только растяжение связок. Боль не отступала. Терпел. А через два года, когда совсем стало невмоготу, прошел обследование на томографе. У Ромы нашли застарелый перелом шейных позвонков, и кто-то рядом — он слышал — удивился: «Как парень ходит? Его давно должно было парализовать».

К вечеру того же дня у Ромы стали отказывать ноги, и с каждым днем ему становилось все хуже. Жена Света не плачет, только курит у окна в больничном туалете одну за другой крепкие сигареты. Вообще-то курить в отделении не разрешается. Но многие, кто до этого и не имел вредной привычки, в больнице закуривают. Все лучше, чем слезы лить. Народу после обеда и ужина здесь, в общем для мужчин и женщин туалете, у окна, выходящего на приемный покой, собирается много. Дымят и смотрят, как одна за другой подъезжают машины скорой помощи. Кто-нибудь обязательно вздохнет: «Сколько беды по белу свету ходит!»

Операцию в Ярославле Светиному мужу не стали делать, не решились — застарелая травма. Нужно ехать к столичным докторам. Света, невысокая, крепенькая, держится молодцом. Уверенности не теряет, серые глаза смотрят спокойно. Хотя денег на платную операцию нет. Откуда деньги! Молодая семья, а на заводах не ахти какие зарплаты выдают. Светлана едет в департамент здравоохранения.

Там  обещают помочь, направить мужа в Москву, в больницу имени Пирогова, но нескоро, во втором квартале. А ждать некогда, дотянет ли Рома без операции до весны? Советуют самой торопить события.

В Москве получается тоже не все сразу, пришлось походить по кабинетам, дойти до министерства, чтобы получить возможность сделать в Москве бесплатную операцию. Впрочем, как в стародавние времена было, так и сейчас. В известной сказке не одну пару башмаков истоптала красна девица, чтобы спасти любимого.

Дальше и правда события развивались как в сказке. Ночью Света увозит Рому в Москву. Он совсем плох, до машины его везут на каталке. А меньше чем через неделю они вернулись в Ярославль, в Соловьевскую больницу. Причем Рома уже сидел в коляске. Здесь он проходит курс послеоперационного лечения, еще через несколько дней встает к ходункам. У него и у Светы все складывалось хорошо.

Конечно, двадцать дней реабилитации улучшили состояние моего мужа. Но… Как говаривала моя бабушка: «Без денег — везде худенек». По квоте набор лечения, как в столовой комплексный обед, для всех примерно одинаков. Занятия с инструктором по лечебной физкультуре, два тренажера, электрофорез, прикладывание магнитов к больному месту — вот и все, если не считать какие-то еще мелочи. Рядом с нами проходил курс восстановления московский кинооператор. День у него был расписан с утра до вечера. За все процедуры ему нужно в итоге заплатить едва ли не четверть миллиона. Да если деньги есть, и не столько заплатишь, лишь бы помогло!

Уже дома, через полгода после того зловещего вечера, перевернувшего всю нашу жизнь, муж впервые встал к ходункам. Я ему помогаю расхаживаться. Помогает и еще один родственник, в прошлом он занимался спортом. Помаленьку встаем, как говорил наш сосед по палате. Ну а с работой мне пришлось распрощаться. В день приезда подала заявление об уходе, вскоре после этого и местное радио, где я работала редактором, прекратило свое существование.