Рябой у дороги, будто изъеденный оспой снег. Кусты и коричневые березовые прутья стали повторять озаренный солнцем цвет глины на волжском обрывистом берегу. Особенно радуется небо. В невыразимой его синеве — нездешнее. Что-то младенчески чистое, и дали в иной мир, и милая земная обыденность его светом не забыта: любовь ко всему живому и неживому, от глины до человеческой души — и даже жалость к умирающему, уходящему в свой таинственный предел снегу.
Рябой у дороги, будто изъеденный оспой снег. Кусты и коричневые березовые прутья стали повторять озаренный солнцем цвет глины на волжском обрывистом берегу. Особенно радуется небо. В невыразимой его синеве — нездешнее. Что-то младенчески чистое, и дали в иной мир, и милая земная обыденность его светом не забыта: любовь ко всему живому и неживому, от глины до человеческой души — и даже жалость к умирающему, уходящему в свой таинственный предел снегу. «Небеса проповедуют славу Божию… День дню глаголет…» — воспевается в одном псалме. Глаголы эти давно ведомы поэтам. Да и нам, обычным людям, стоит лишь посмотреть на вешнее небо или омолодившийся березняк, верится в такие дни, что «у природы есть свой язык». Николай СМИРНОВ, Мышкин.
Рябой у дороги, будто изъеденный оспой снег. Кусты и коричневые березовые прутья стали повторять озаренный солнцем цвет глины на волжском обрывистом берегу. Особенно радуется небо.
В невыразимой его синеве — нездешнее. Что-то младенчески чистое, и дали в иной мир, и милая земная обыденность его светом не забыта: любовь ко всему живому и неживому, от глины до человеческой души — и даже жалость к умирающему, уходящему в свой таинственный предел снегу. «Небеса проповедуют славу Божию… День дню глаголет…» — воспевается в одном псалме. Глаголы эти давно ведомы поэтам. Да и нам, обычным людям, стоит лишь посмотреть на вешнее небо или омолодившийся березняк, верится в такие дни, что «у природы есть свой язык».
