Как это бывает? Еще крепкий в свои 52 года человек вдруг чувствует недомогание, и без того низкий, прокуренный голос стал у него хрипеть и срываться. Ну, чуть простудился. Пройдет. Но в больнице ему дали направление в Ярославль, в областной онкологический диспансер. В отделении с названием «Голова и шея» ему длинными никелированными щипцами откусили клочочек кожи в горле и сделали анализ. Потом он долго томился в очереди в затененном зале.

Как это бывает? Еще крепкий в свои 52 года человек вдруг чувствует недомогание, и без того низкий, прокуренный голос стал у него хрипеть и срываться. Ну, чуть простудился. Пройдет. Но в больнице ему дали направление в Ярославль, в областной онкологический диспансер. В отделении с названием «Голова и шея» ему длинными никелированными щипцами откусили клочочек кожи в горле и сделали анализ.

Потом он долго томился в очереди в затененном зале. Люди сидели тихо, без разговоров, как свидетели, вызванные в суд. В углу зала —

аптечный киоск, где за окошечком сидела тоже унылая пожилая продавщица. Выходила из кабинета медсестра и вызывала по фамилиям, кому войти. Человек занервничал, часто выходил курить. Уже пошел третий час пополудни, скоро и прием закончится. Сунулся было без очереди, но его не впустила медсестра. Больные даже не оговорили его, сидели старые, грустные, желтые. Наконец и его вызвали, посадили перед столом с тройкой: двумя красивыми, молодыми докторшами и обычным молодым человеком, специалистом по голове и шее.

— Мужчина, — строго и грустно сказала одна, с девичьим тонким лицом, — у вас ведь опухоль!

— Да и плохая!.. — споро, в лад подхватила другая.

А обычный молодой человек в белом халате добавил скучно и спокойно:

— Рак горла…

И еще, познакомив с диагнозом, могут добавить укорно:

— Почему так запустили? Надо было обращаться в больницу раньше!

— Когда я услышал, что у меня рак горла, меня затрясло, перестал понимать, что мне врачи говорят! — вспоминал один мой земляк, уже устроившись в палату. Он едва справился с собой тогда в кабинете. Внешне себя ничем не выдал. А вот теперь обдумывает неприятную новость долгие дни и ночи, которые суждено провести здесь, на больничной койке. Я тогда не предполагал, что ему из нашей «тяжелой» палаты, как ее назвал врач, суждено умереть первым, уже через год.

А вот другой наш ровесник, Петр Павлович, не выдержал. Занервничал да вдруг обратился ко всей очереди, терпеливо поджидавшей вызова у кабинета:

— С восьми утра стою, уже четвертый день сюда хожу. Три года кровь в Афгане проливал! Заглотил стакан — вот мое лекарство! — и выругался матом.

После того как он выпил пузырек продающейся здесь же в аптеке настойки боярышника, у него голос помягчел. Уже смело, без очереди зашел во врачебный кабинет. Спросил врачей изменившимся, жалобным голосом:

— Скажите мне хоть, жить-то я буду или нет?

Соседи по палате все новички в онкологии. Все нервные, непривыкшие. Обсуждают, почему врачи ничего им не объясняют? С утра делают вливания через капельницы, а что это за лекарство? Что такое химиотерапия? Прочитали на пузырьках с раствором: «Натрий хлорид, раствор для инфузии, изотонический 0,9». Ничего не понятно.

Химиотерапия — значит, с утра до обеда надо лежать под капельницей. Говорят, раствор, поступая в кровь, борется с опухолью. Врач посмотрит, сообщит на обходе:

— Небольшая положительная динамика.

Это если опухоль отступает, уменьшается.

— Три этапа в здешней больнице, — объясняет самый старший по возрасту больной из Углича, он уже не первый год здесь бывает, у него под языком опухоль. — Сначала химио­терапия, потом облучение, и третий этап — операция.

У этого угличанина дочка работала в Москве в больнице, помогла ему в столице подлечиться. Он оказался счастливее многих. А началось все с пустяка: ходил к стоматологу, какое-то затвердение появилось под языком на десне. Зубной врач принял раз, другой, а потом и посоветовал:

— Похоже, это не по моей части, иди к онкологу.

Петр Павлович весь в своих мыслях и переживаниях. Рассовал вещи по тумбочке, прилег на койку и тут же доверительно своему соседу:

— Я еще сексом занимаюсь!

Сосед, темнолицый, исхудалый, еще двадцать лет назад перенесший первую операцию, ничего не ответил. Теперь он готовился ко второй. Петр Павлович за день-другой создал вокруг себя какую-то театральную и романтичную обстановку. В первый день он выпил немножко для бодрости и заснул. Проснувшись, выпил еще и опять сетует:

— Я еще могу сексом по-всякому… Как тут быть? Почему такая болезнь?

Лицо чувственное, капризное, смотрит с детским доверчивым выражением. Что же, любви все возрасты покорны. Она может полонить пожилого человека не только в благополучной обстановке, но и в такой ситуации, когда об Амуре надо забывать. Как, например, здесь, в тяжелой палате. Только благотворны ли ее порывы сердцу больного?

— Молодую полюбил, тридцатилетнюю! — продолжает жаловаться он. Причем эти и другие грубые слова он произносит без цинизма, а мечтательно, с грустью и нежностью, как и положено настоящему влюбленному. Женолюбие, похоже, было для него главной жизненной ценностью. Прелесть и красота женской плоти, с которыми придется теперь расстаться, не дают ему покоя. Да, верно, и настойкой боярышника он запасся основательно. Приложился к пузырьку еще раз и закончил тем, что чуть ли не со всхлипом воскликнул:

— Их топтать надо! — то есть как петух куриц.

И дохнуло от этого всхлипа заболевшего петушка такой обидой!

Жена у него серьезная женщина, инженер. Принесла фруктов, конфет, жареную курицу, чая, кофе и сигарет. Посмотрела на мужа:

— Ты что плачешь?

— Тебя увидел! — отвечал, глотая слезы, Петр Павлович.

— Настраивайся на лечение, —

советовала жена деловито. Дала ему денег. Он все интересовался, как там на работе, в автопредприятии. Беспокоился, что без него в гараже все дело запорют. Здесь, на койке в раковом корпусе, по-иному вспоминается работа и семья, обыденные домашние дела. Многое из того, что прежде казалось обычным, вдруг обретает ценность и особое тепло, которое возможно только в семье. Напоследок муж попросил денег.

— У тебя же было 350 рублей, —

удивилась жена. — Куда девал? Пропил на боярышнике?

Дала всего сто. Хватит — покупать нечего, всего принесла.

Пошел он провожать жену по коридору, а навстречу любовница. Едва успел ей сделать знак, чтобы не признавалась, зашла позднее. Законная жена всем в палате понравилась — серьезная, симпатичная. Любовница хоть и молодая, тридцатилетняя, но ее тотчас же прозвали шваброй. Лицо грубое, голос хрипловатый, в полуспортивном обношенном костюмчике. Никакого образования, моет автомобили, но зарабатывает по 15 тысяч, как похвастался Петр Павлович.

Глядя на любовницу, сосед с койки у окна грубо, но правдиво подметил:

— Да она, похоже, жрать к нему ходит!

По длинному коридору навещать Петра Павловича шла она медленно, стараясь встретить кого-нибудь из его соседей по палате. Спрашивала:

— У него никого нет?

Один раз пришла, встала за дверью с вопросительным видом: нет ли жены? Дали ей с коек отмашку рукой, мол, вход свободный.

— От химиотерапии волосы выпадают, — растолковывает пациент из Углича. — Встал сегодня — вся подушка в волосах.

Другой больной, у него выпирал кровавый глаз, готовился к операции. Еще один, из Рыбинска, долго лечился у какой-то бабки-знахарки — тоже дошел до ручки. Говорит:

— Выпью две бутылки водки и пущу в себя заряд из ружья!

Сегодня у любовницы день рождения, встречать его она пришла в палату к Петру Павловичу. Он сразу же послал ее за настойкой боярышника. Самому нельзя было вставать — делали химиотерапию. В вены вливался через иголку лечебный раствор и тут же смешивался с алкоголем. Они обнимались, целовались.

— Приходи завтра, а то я умру, — шептал нежно Петр Павлович. Обещал развестись с женой.

Счастливые любовники не обращали внимания на хрипевшего рядом на койке пациента, которого вчера только привезли из реанимации. Из него шла рвота кровавая, слизь, одна трубка торчала из носа, другая сипела в горле. Пришла к тяжелобольному медсестра, увидев «швабру», стала выговаривать:

— Опять вы не в сменной обу­ви?

Любовница ела мясо, принесенное женой, дыню. На прощание Петр Павлович отдал ей все конфеты.

Позднее пришла к нему с передачей теща. Старенькая уже, с клюшкой. Жалостливая, умная женщина, хорошо знавшая слабости безвольного зятя. Да и Петр Павлович чувствовал, что теща все понимает и прощает. Человек он был неиспорченный. Только ослепила его глупая страсть. Он целовал руки теще и плакал, за что-то просил прощения и повторял:

— Теща моя любимая!

Можно было подумать, что у него не одна теща, а несколько. Так и она это понимала. Обернулась добродушно к соседям:

— Зять у нас уже пять раз женился. Хочет завести гарем — вот какая беда!

Петр Павлович снова за­всхлипывал, вспомнив, что он не успел отремонтировать квартиру.

— Кто теперь отремонтирует? — повторял он.

— Успокойся, — говорила теща, — это вино в тебе плачет. Ты же мужчина!

Правильно разгадав причину слезливости зятя, она сделала внезапный обыск и реквизировала у него два пузырька настойки боярышника. Когда она ушла, Петр Павлович на оставшуюся тридцатку купил еще флакончик. Храпел, просыпался, просил, как барин, сготовить ему кофе. Угличанин сготовил при помощи кипятильника.

Медсестра с утра приносит и выставляет на тумбочку больному пузырьки с раствором для внутривенного вливания. Иногда вливают по 600 — 800 граммов. Если и до этого чего-нибудь пил, то без утки не обойтись. Вставать-то из-под капельницы нельзя. Вот тут и закричишь: как бы мне выйти в туалет! А тебе и подсунет сосед самодельную утку, как Петру Павловичу. Обрежет горлышко у бутылки из-под минералки — вот тебе и утка.

Он — это было воскресенье —

снова выпивал боярышник. Посетителям больных соседей галантно представлялся:

— Я Петр Павлович. У меня две жены!

Ночью включил радио, разбудил всех, насадил мимо своей самодельной утки на пол. Утром соседи его отругали.

Человек, привезенный из реанимации, по-прежнему тя­жело сипит, его рвало всю ночь мокротами. Врач сказал:

— Это хорошо. Видишь, сколько у тебя в желудке всего скопилось!

К концу первой недели лечения Петр Павлович посерь­езнел, задумался. Деньги у него вышли, кончились и сигареты. Кто-то дал ему пачку «Примы». А он курить ее не может.

Больной, у которого выпирает покрасневший глаз, сказал, что он перестал чувствовать запахи.

— Это от опухоли! — толкует он. Рассказывает, как его в Рыбинске лечили от гайморита, а оказалось — рак. Очень зол на рыбинского врача.

В воскресенье пациенты вышли на улицу. Заглянули в ларьки. В одном на розлив продавали водку. Но никто не купил даже ста граммов. Не лезет —

внутри неприятно. Это от химиотерапии. У кого лицо покраснело от аллергии, у кого аппетит пропал.

— Слушай, — крикнул Петру Павловичу мой земляк, шофер с койки у окна, — ты знаешь, что от химиотерапии — импотенция?.. Так что давай забрасывай всех своих девок!

Через день-другой к Петру Павловичу снова пришла его любовница. Опять, не входя в дверь, спросила знаками, нет ли жены. Сказала грубо, никого не стесняясь:

— Денег нет ни… А у тебя?

Посидела на койке, съела весь виноград, которым Петра Павловича угостил мой земляк.

— Вчера работала, — рассказывала она. — Ничего не помню. Верно, на мойке и в магазине у черного пила.

Уже не целуются, свидания стали не столь нежными.

— Ты вчера пил? Что у тебя рожа такая? — кивнула на прощание любовница Петру Павловичу.

— Это от химиотерапии, —

ответил он коротко. Однопалатники смотрели, потом, когда ушла, долго обсуждали. Отметили опять: голос грубый, лицо плоское, опухлое, походка парня-хулигана.

На другой день Петр Павлович спросил у лечащего врача:

— У меня пальцы на руках, как от никотина, пожелтели. Что это?

— Это лекарство такое, что поделать… — объяснил врач.

К вечеру он лежал красный, с температурой 37,5.

— Это от того, что боярышник соединил с химио­терапией, — втолковывал ему пациент из Углича.

Петр Павлович долго молчал и вдруг сказал со вздохом:

— Дурак я, дурак! Силы нет, болезнь такая. А я баб нахватал…

…Люди, подружившись в больнице, обмениваются адресами, номерами телефонов, созваниваются. Позднее, уже в Мышкине, я узнал, что из всех обитателей той «тяжелой» палаты выжили только трое. Один из них — автор этих строк.