За минувшие два десятилетия в России умерло более 20 тысяч деревень. И за каждой деревней — судьбы людей, не всегда счастливые. Порой и такие…
НА УЛИЦЕ февральские сумерки. Серая вечерняя метель лениво вскидывает жгуты снега навстречу — углаживает накатанную до скользины машинами дорогу. По обочине медленно продвигается хилая фигура с палочкой и рюкзаком за плечами.
За минувшие два десятилетия в России умерло более 20 тысяч деревень. И за каждой деревней — судьбы людей, не всегда счастливые. Порой и такие…
НА УЛИЦЕ февральские сумерки. Серая вечерняя метель лениво вскидывает жгуты снега навстречу — углаживает накатанную до скользины машинами дорогу. По обочине медленно продвигается хилая фигура с палочкой и рюкзаком за плечами. Черного сукна, каких давно не носят, тужурка, тряпичная ушанка внахлобучку, огромные валенки с галошами и толстые, защитного цвета ватные штаны. Они будто пустые и не гнутся в ходу, точно передвигаются сами, настолько тонки и немощны ноги идущего человека. Это Александр Покурин, Сашка, как его называют попросту.
Пока были силы, работал он на сельских стройках. «А пойдемте, ребята, говорил, ударяя на конец слова: фундаменты делать!» То есть копать лопатами траншеи, а потом снова заваливать песком, бутовым камнем и цементным раствором из железного корыта. Работа эта тогда была на стройке самой тяжелой и хорошо оплачиваемой.
А после шестидесяти лет он сильно ослаб, да и глаза у него с рождения видят плохо. Он «инвалид по глазам». Я подошел к нему, поздоровался, он меня едва узнал, долго заводил маленькое лицо на сторону, моргал, моргал веками из-под заиндевевшего козырька: «Колька, ты?»
Пошли мы с ним в сырой темной метели на слезящийся фонарный свет. Он кондылял в бывший райисполком, в социальную службу, узнать что-то про свою пенсию.
Жена у него умерла, дети не задались, сын пьет — жаловался он на жизнь. Но бодро прибавил: «В моем возрасте есть которые еще и… !» (Все от жизни берут, переведем так.) В кармане тужурки у него торчала початая бутылка водки: купил с пенсии. Зашли в коридор бывшего райисполкома, на старовидном сукне одежины ярко засиял каплями растаявший снег. Отвернувшись в темный угол, заглотил из горлышка. Губы замокрели, выступили на лице, остальное —
сплошные морщины. Щели глазные придавлены веками. В армию его — призывался он сразу после войны — «из-за глаз» не взяли. Зато попал за железные двери, посадили — «из-за девчонки».
«Покурин, давай выйдем, покурим!» — сказал ему на деревенской «беседе» соперник. А он сопернику в ответ нож показал, складешок: «У меня рука не дрогнет!» Ничего не сделал, только показал. А потом убежал, двое суток у подружки той девчонки в подполье сидел. Нашли, дали пять лет. Когда его увозили в Рыбинск, он, стоя в кузове автомобиля, прощаясь с родной деревней, запел: «Расцветали яблони и груши!»
Отправили в лагерь на Шексну кряжи в берег катать. Там в 1948 году он чуть не умер от голода. Договорились заключенные и легли все между бревен, отказались от работы. Все равно не кормят: так и так — смерть. Прилетела комиссия на самолете из Москвы — начальника лагеря расстреляли. Стали кормить лучше, — обрывками вспоминает он. Правда ли, нет?.. Так, ничего и не узнав про пенсию, мы снова на улице, разговаривая, идем к магазину:
— Я пришел из лагеря, у меня была рубашка-косоворотка, синяя, в полоску. Подпоясывался красным кушаком. Наган и нож. В сельском ресторане — мне ни слова поперек. Знали: у меня рука не дрогнет! Я — любого! — говорит он с театральной ноткой в голосе и делает боевое движение своей костлявой рукой в разлапистой голице.
— А где ты ногу-то повредил?
— А раз вышел из ресторана, пошел по тропке в деревню, да поустал что-то. Сел на камешек отдохнуть, а трактор мимо ехал, тракторист был пьяный — зацепил меня гусеницей. Потащило, приломало всего, — голос его стал жалобный, в уличной тени лица под шапкой совсем не видать…
Метель разыгралась — нахлестами, наскоками, точно гонит от магазина. Поговорили, и ушел он в нее, чернея спиной с рюкзаком, и с тех пор пропал из моей жизни навсегда. И напомнила мне его через несколько лет такая же февральская метель, словно нанесла его слова оттуда, где скопился весь наш несчастливый деревенский мир-народ. Наверное, ушел и Покурин туда в негнущихся, спецовочных ватных штанах. Рука не дрогнула. Теперь где-нибудь на лесной опушке стала душа его глазастой, осторожной пичужкой.
«Когда человек умирает, дыхание его на что-то переходит: на птицу или на дерево». В это еще верили старухи в той деревне на Волге, где родился Покурин. Давно и деревня та умерла, перешло ее дыхание на что-то — может, на эту февральскую, серую, бередящую память метель.
