Сценарист — это звучит. Хороший сценарист — звучит гордо! А если один из лучших? Да, это Инин, Аркадий Инин. Это — «Одиноким предоставляется общежитие», «Единожды солгав», «Однажды двадцать лет спустя»  (всего сорок наименований). Это — вечные и бесконечные капустники (последний, весьма неоднозначный, на «Нике»). Давайте же поговорим с этим замечательным человеком, отметившим 3 мая свой 75-летний юбилей.

— «На Дерибасовской…» — последний фильм Гайдая. Но, согласитесь, это не «Бриллиантовая рука» и не «Кавказская пленница».

— Ну это то же самое, что про Эльдара Рязанова сказать, что у него нет второй «Иронии судьбы», а у Данелия — второго «Не горюй!». Это же штучные вещи, хотя у этих режиссеров по пять-семь блестящих картин. Они великие мастера!

— «На Дерибасовской…» вы еще и снялись…

— Это от нищеты. Мы поехали на Брайтон, 91-й год, денег совершенно нет. Спонсоры дали только на американскую актрису — и все, остальные эпизоды играли сценаристы, операторы, водители… А самого Леонида Иовича секьюрити выносят из казино с оторванной рукояткой автомата, и он поет: «Люди гибнут за металл!» К огромному сожалению, это его последняя роль.

— Нехватка денег в фильме чувствуется.

— Но все-таки это большой рывок: мы уже снимали Америку не в Риге, а на реальном Брайтоне и в настоящем грандиозном казино «Тадж-Махал».

— Так вы и в СССР прекрасно понимали, как что устроено, знали, к кому пойти, что обойти. А про нынешнее время говорите, что оно для вас чуть ли не враждебно.

— Мои сегодняшние печали совершенно нехудожественные, абсолютно социальные.

— То есть за державу обидно?

— Вы иронизируете, а я всерьез: мне за людей обидно. Я «совок» и вырос на двух главных песнях: «Раньше думай о Родине, а потом о себе!» и «Жила бы страна родная, и нету других забот!». Поэтому надо мной посмеиваются не только молодые, а даже ровесники. Но меня, видимо, с этого уже не свернуть. Крайне огорчает социальная мерзость сегодняшней жизни! Настало время бесстыдства и бессовестности, по-другому я сказать не могу. А художественные потери объяснить вполне могу. Творцы идут за зрителем. Как говорил Феллини: «Мой зритель умер». Так и у нас сегодня совершенно другой зритель.

— Да тот же самый! Если убрать молодежь, то до 91-го года людей как-то поднимали духовно, а затем просто разрешили им быть самими собой. Вот они и упростились до невозможности.

— При советской власти мы работали с 9 утра до 6 вечера. Дальше имели то, что Маркс называл самой главной роскошью — свободное время. Как мы проводили свободное время? Собирались на кухнях, ругали эту ненавистную советскую власть и ждали произведений об этом, намеков, полунамеков. Мы были готовы к искусству, над которым надо размышлять, понимать, слушать, искать смыслы. А теперь мы работаем не с девяти до шести, а пытаемся выжить на двух-трех работах…

— Это вы про кого? Вот некоторые сдают квартиру и вообще не работают.

— Но основная-то масса людей вкалывает. Раньше работали, а теперь вкалывают. Эта масса приходит домой не в шесть вечера, а в девять, десять. Люди падают без сил на диван…

— Ну а про себя вы можете так сказать?

— Нет, я же не так вкалываю. Я говорю про тех, кто в зале или на диване. Они приходят, падают перед телевизором — и уже не надо тонкостей, аллюзий, намеков. Сделайте нам красиво, сделайте нам смешно. А как быстро сделать смешно? Только уронив штаны. Мы не в силах после трех работ слушать долгие диалоги, чтобы артисты на экране разговаривали, — это невозможно. А молодежь вообще убегает из кинотеатра, если больше трех минут разговаривают и никому еще в глаз не дали. Или в лоб. И массовое кино вынуждено опускаться до зрителя, дающего кассу. Этот процесс, увы, бесконечный.

— Недавно по «Эху Москвы» замечательный Владимир Меньшов говорил: «Вот когда я делал «Москва слезам не верит», «Любовь и голуби», эти худсоветы меня так доставали… Там пришлось вырезать, там, но вот теперь настала свобода — и я счастлив». Я послушал его и подумал: уж лучше бы опять были худсоветы.

— Володя Меньшов — великий режиссер, и самый его лучший фильм, по-моему, не «Москва слезам не верит», а именно «Любовь и голуби». Это грандиозно! Ну а что такое политическая цензура, которую мы на кухнях проклинали при советской власти? Я приносил сценарий, редактор на студии делал какие-то замечания, если я не соглашался, мог пойти к старшему редактору. Если не соглашался со старшим редактором, шел к главному редактору. Не получалось у главного, мог пойти в Госкино и поговорить там. Наконец, шли даже в ЦК КПСС, которую мы ненавидели. А там могли цыкнуть на редакторов: мол, вы затираете художников. В общем, такая многоходовка, из которой чаще всего находился выход. А сегодня есть только один человек, у которого бабки на фильм. Он может быть умницей, может быть идиотом, но у него бабки, и он один говорит: да или нет.

— А ваши сценарии режиссеры часто портили?

— Никогда! Вообще сценаристы делятся на две группы. Одни отдают сценарии и считают, что режиссура превратит их в черт знает что, поэтому они ни во что не вмешиваются, а садятся писать следующие сценарии. А я принадлежу к другой группе: иду с режиссером до конца съемок. Точнее, ходил в советское время, а сегодня продюсер не пускает сценариста на съемку, чтобы, не дай бог, своими замечаниями и предложениями не остановил съемочный конвейер. Я работал с такими замечательными режиссерами, как Юрий Егоров, Самсон Самсонов, Владимир Бортко, Леонид Гайдай… Для них автор сценария был соавтором. Я ездил на съемки, сидел на монтаже, спорил иногда, но никаких конфликтов с режиссерами не было. Есть фильмы, снятые слово в слово по моему сценарию, а получалась полная фигня. А есть тот же Володя Бортко, который в «Единожды солгав» и «Удачи вам, господа!» очень далеко отошел от сценария, но вышло замечательно. А вообще есть байка, любимая сценаристами и не любимая режиссерами: две мышки сидят в киноархиве, грызут пленку фильма, и одна мышка другой говорит: «А сценарий был вкуснее…»

— Да, грустно это. Но изменить ведь вы же ничего не можете.

— А мой девиз: «Главное — не терять равнодушия». Правда, не всегда получается.

— Все-таки не пойму, так вам хорошо сегодня жить на Руси или плохо?

— Да что я! Вот коммуняки нам говорили: при капитализме у человека нет уверенности в завтрашнем дне. А мы смеялись: какая неуверенность, вот их дома, их машины… А теперь мы видим, как ужасно потерять работу! Коммуняки говорили: при капитализме человек человеку — волк. Да какой там волк, усмехались мы, у нас ничуть не лучше. Сейчас видим, как наши люди грызут друг другу глотки! Коммуняки говорили: на Западе всем правит желтый дьявол, денежный мешок. Мы опять смеялись… Да я лучше буду всю жизнь ходить в ботинках фабрики «Скороход», чем болтаться по магазинам с бесконечным изобилием! Каждый месяц меняй мобильник, каждые год холодильник, каждые три — машину…

— Так не меняйте, какие проблемы.

— Ну это же массовый психоз! Вот у меня старый ноутбук, сын смотрит, как он чуть тормозит, и лезет на стенку: папа, ты что, нищий, меняй комп! Рекламная индустрия вбивает нам в мозги эти ценности. А по мне, общество потребления ужаснее, чем общество дефицита!

— Но в советское время вы же неплохо зарабатывали на своих замечательных сценариях? И дефицит, наверное, с черного хода в ГУМе получали?

— Нет, но было другое. Я, член трех творческих союзов — писателей, кинематографистов и журналистов, — получал в трех местах «заказы»: зеленый горошек, сервелат, майонез, ну там, сайра, макароны… Но женщинам, конечно, приходилось несладко. Им же надо было готовить еду, одеваться. И в очередях стояли в основном они. Помню, приехал я с женой в 84-м году в Таиланд, отдыхать. Она первый раз в капстрану попала. И вот мы пришли в обычный таиландский супермаркет, сегодня у нас такой в любом краснодарском селе стоит…

— И у жены был культурный шок?

— У нее была истерика: «Зачем ты меня сюда привел? Не хочу я выбирать из двадцати кофточек! Мне на работу тетка приносит одну кофточку из Югославии, и я счастлива. Больше никогда в жизни сюда не пойду!». Но потом ничего, как-то она освоилась.

— Вам знакомо такое человеческое чувство, как зависть?

— К чему-то материальному — нет. Зачем мне яхта, если у меня даже машины никогда не было, нет и не нужно. Зачем мне восемнадцать комнат, у меня три свои есть. Мне повезло с женой, ей тоже много не надо. Она не понимает про бриллианты, про шубы… Единственное, чего ей надо, а мне не надо совсем, — дача. Я терпеть не могу свежий воздух, у меня кислородное отравление, а жена без этого жить не может. Я долго сопротивлялся, но лет десять назад сдался — купил дачу, и теперь жена там сидит. А вот в творчестве я завистник. Если читаю талантливый сценарий — завидую. А, скажем, талантливой опере не завидую, потому что это не мое дело. Ну опера и опера. А талантливым сценаристам завидую, но отравить их, как Сальери Моцарта, конечно, не желаю.

— Жену-то Инна зовут, раз вы Инин?

— Инна, да.

— А ваша как фамилия, товарищ?

— Гуревич. Но изменил я ее совсем не из-за национальности. Мы начинали писать в городе Харькове с Леонидом Осадчуком, и у нас были кумиры, писатели-юмористы: Ильф и Петров, Марк Твен, О.Генри… Все это псевдонимы. И мы еще не написали нетленку, но уже придумывали себе псевдонимы. Инин не сразу получился. Сначала у меня был псевдоним Аркан.

— Аркан? Так у нас уже есть Аркан!

— Ну да, потом я узнал, что есть Арканов. Второй псевдоним у меня был Гай, это такая красивая украинская роща — Аркадий Гай. Но режиссер Самарий Зеликин написал эпиграмму: «Если б Гаю божий дар, родился б второй Гайдар». Почему-то я обиделся. И тогда придумал — Инин. Тем более что среди моих коллег уже были Танин, Галин, Аленин…

— Ну да, а жене приятно.

— А жене все равно. Ее девичья фамилия Иванова, она из курской деревни и лелеяла одну мечту: сменить свою самую распространенную в России фамилию. Она была готова выйти замуж за кого угодно, только чтоб не быть Ивановой. Мы поженились, и она немедленно стала Инной Гуревич. Друзья острили: когда-то русские жены шли за декабристами в Сибирь, а теперь берут еврейскую фамилию мужа. И вот жили мы все Гуревичи, два сына еще прибавилось. Потом стало неудобно: в гостиницу придешь, в паспорте Гуревич, а заявка на Инина, или билет на самолет, или гонорар в кассе — путаница. Короче, я поменял фамилию с Гуревича на Инин. И сын стал Инин, и второй сын Инин, и внук Инин, и невестка Инина… Только жена осталась Инной Гуревич. Мы ей говорим: ну давай тоже, а она: «Нет, это какая-то клоунесса — Инна Инина. Я лучше верну свою, исконную». Теперь она опять Иванова.