В конце весны мир зацветает буйно и радостно — акварельно-сочной травой, солнечными одуванчиками, острыми ростками картофеля из-под глиняной корки. Как во времена Велеса, щекочут соловьи, и у самого крыльца раскинула душистые лапы темная сирень.
В ПОДЪЕЗД заходишь — словно нет этой весны — уныло и сумрачно, как в каменном мешке. На грязно-синем подоконнике — небольшой мертвый шмель.

В конце весны мир зацветает буйно и радостно — акварельно-сочной травой, солнечными одуванчиками, острыми ростками картофеля из-под глиняной корки. Как во времена Велеса, щекочут соловьи, и у самого крыльца раскинула душистые лапы темная сирень.

В ПОДЪЕЗД заходишь — словно нет этой весны — уныло и сумрачно, как в каменном мешке. На грязно-синем подоконнике — небольшой мертвый шмель. Мохнатый комочек в янтарных поясках залетел сюда из живого мира, который теперь приглушен, обесцвечен и наглухо отгорожен пыльным стеклом. И столько безысходного в этой неподвижной распластанности, что стынет в груди и хочется опрометью — вниз по ступенькам, и мы — я и шмель на старой газете — уже у сиреневого куста.

Вдруг вздрагивают ворсистые лапки с маленькими крючочками на концах, и одна сторона еще цепляется за пожелтевшую бумагу, а другая ощупывает, перебирает цветки в ниточках-прожилках, и вот шмель пополз, припал жадным хоботком к вытянутой чаше с пятью лепестками. Кажется, сейчас он заурчит, как довольный полосатый кот.

Постояла еще немного на крыльце, глядя на чудесного ненасытного зверя, пьющего сладкий нектар. В памяти зачем-то всплыла строчка про тщетность оков, и я снова шагнула в унылый сумрак, чтобы не видеть, как через несколько мгновений, густо жужжа, будто небольшой аэроплан, он навсегда взмоет в небо. Но останется многоголосое цветение, и буйство возвращенной жизни, и темное счастье сирени, разгаданное мною в этот час.