АВТОБУС от райцентра набит битком, студенты колледжа, купившие билеты заранее, оккупировали все передние сидения. Я, случайно оказавшаяся в их числе, прижавшись в уголок, наблюдаю за посадкой. Напоследок в автобус втискиваются две женщины, по внешнему виду можно определить, что одна из них местная, приезжала на рынок за покупками, а вторая, скорее всего, тоже деревенская, но прожившая часть жизни в городе и успевшая уже изрядно огорожаниться.

АВТОБУС от райцентра набит битком, студенты колледжа, купившие билеты заранее, оккупировали все передние сидения. Я, случайно оказавшаяся в их числе, прижавшись в уголок, наблюдаю за посадкой. Напоследок в автобус втискиваются две женщины, по внешнему виду можно определить, что одна из них местная, приезжала на рынок за покупками, а вторая, скорее всего, тоже деревенская, но прожившая часть жизни в городе и успевшая уже изрядно огорожаниться. Деревенская строго подступила к студенткам:

— Ну-ко, девки, я хочу сести туточки, больно ухлемалась за день-то, уступайте баушке место, уступайте, уступайте, не кочевряжьтесь, а то и замуж никто не возьмет…

Парни на задних сидениях захихикали, а девчонки засмущались и вскочили с нагретого уже места. Тихой сапой рядом с деревенской примостилась и городская.

Вскоре странная парочка, усевшись удобнее и разложив вокруг себя сумки и баулы, продолжила разговор, начатый, очевидно, еще на вокзале.

— Что еще за Татьяна Васильевна? Что-то не припомню такую, из приезжих что ли?

— Да нет, знаешь ты ее, Васюхи-плотника дочка, помнишь Васюху-то, которого трактором в лесу задавило…

— Да чего-то вроде припоминаю, сколько уж лет в деревне-то не бывала, немудрено и забыть. А у вас, значит, и Васюхина дочка в почете стала?

— А чего бы это ей не в почете-то быть — фершалицей она у нас, тихая, скромная женщина, таких в деревне осталось шиш да маленько, все спились, бабы-то хуже мужиков, а про нее одно могу сказать — труженица. Только этой осенью Господь послал ей испытание — встретить сынка из армии…

Соседка на переднем сиденье замолчала, вглядываясь в серую неприветливую картину за окном. Мелькали осиротевшие полуразрушенные деревни, развороченные сараи и фермы, гниющие в полях рулоны сена, зарастающие чертополохом поля… Соседка ее, горожанка, заскучавшая без умолкнувшей было собеседницы, направила нить разговора в нужное русло:

— А что сын-то больно непутный был, что ли?

— Да какое непутный, справный был парень, работящий и непьющий даже, если в армии не спортился… да не должен… Татьяна-то Васильевна стала готовиться, как только его проводила, и то верно, где сразу такую кулышку денег взять, а ведь одеть-

обуть охота парня, чтобы не смешнее людей… Вот и забажило ей взять в колхозе теленочка, чтобы к приезду сына его наладить и продать, а на вырученные деньги одеть Андрюшку. Потому стала за теленочком ухаживать, поить-кормить-холить. Сена не жалела, нет, а чего его жалеть-то, чай не купленное, свое, хоть и поломалась она с ним, летечко-то нонешное помнишь, все дожди да дожди, только и ждали окошечка какого… Да и комбикорм с машины кажинный месяц покупала, не скупилась, да и захочешь дак не вскочишь — скупись не скупись, а вся скотинка нончи золотая… Хозяйка-то из нее, чего греха таить, никудышная, матка-покойница ни к чему ее не приучила, думала, что она всю жизнь будет только книжки читать, а оно вон как повернулось.

Автобус проскрипел тормозами и остановился у зеленой с облупившейся краской остановки; все прильнули к окошкам, чтобы успеть увидеть, кто кого встретил, и опять обеспечить себе на дорогу очередную порцию разговоров.

Только горожанка не унималась и все клонила и клонила разговор в сторону чем-то задевшей ее темы.

— Сдох, что ль, теленок-то? — продолжила она, как только автобус закачался, набирая скорость. — Опарафинилась поди твоя Татьяна перед всей деревней…

— Да типун тебе на язык, мелешь тут свое и чужое, как язык-то, диво, не отсохнет.

— Так сама же сказала, что хозяйка-то из нее никудышняя.

— Дак истинную правду сказала — трудно растила и бестолково, но бычка  все-таки вырастила. Осень-то, видишь, какая выдалась, хуже лета, затяжная, слякотная, морозов ядреных никак не дождешься. А ей надо было ни жить ни быть — до прихода Андрюшки  деньги собрать, время-то больно быстро бежит… Подумывала  было  повезти мясо в Рыбинск. Мы раньше с мужем езживали туда, я ей рассказывала, что как… Я-то заправская торговка, стояла как милая за прилавком и зазывала покупателей. А что, не веришь? Баба ведь другой раз, если приспичит, такое отмочить может, что ни в жизнь на нее и не подумаешь.

Только теперь-то  все изменилось, тебе и не представить, сколько надо собрать справок и везде заплатить, нанять машину да грузчика да чтобы успеть к воротам рынка чуть ли не ночью; я ездила, знаю, кому мы там нужны… Как ни старайся первой попасть в очередь на клеймение, а все равно после всех окажешься. А углядеть за весами? Одна эта сумасшедшая, которая командует гирями да тряпками, с ума сведет. Опять же заплатить за место. А дадут его где-нибудь в темном углу, где тебя никакие покупатели днем с огнем не найдут… Самый главный человек на рынке — рубщик, царь и бог, с ним надо поладить обязательно, задобрить…

— А как?

— Как, как? Чудачка ты, в городе живешь, а ничего не понимаешь… Вот оттяпает он оковалок самого хорошего мяса и сразу станет добрый, но ты, Боже упаси, возразить, а то такую жизнь устроит, за неделю не продашь.

— О Господи, мы-то на рынок каждый выходной ходим и не подозреваем, какая там Санта-Барбара… Ну и чего?

— Да ничего, покумекала-покумекала она да и двинула свои мысли в другую сторону… Решила поутру ехать на свой рынок и все разузнать. Говорили, что там можно иногда оптом сдать и очень даже выгодно. Утром, я еще и лицо сполоснуть не успела, вижу в окошко, как она полетела к автобусу. Вошла, говорит, в мясной-то павильон и даже не растерялась. А чего теряться-то, тихо, народу с утра мало, горы мяса вдоль всех прилавков. Но она-то приехала с твердым намерением: надыбать местечко для своего теленочка. Прикинулась, говорит, дурочкой и, будто бы увидев старую знакомую, подошла к продавщице, спросила как бы между дел:

— Чего, не берут?

— Да плохо!

— А дорого ли просишь?

— Не дороже денег, — буркнула продавщица, намалевывая перед осколком зеркала свои крупные, будто вывороченные наизнанку губы.

— Это понятно, что не дороже, — не сдавалась Татьяна. — А мое мяско не возьмешься продать?

Продавщица отпрянула от зеркала и глянула на нее заинтересованно.

  — Что за мясо?

  — Бычок домашний, экологически чистый…

  — Да мне хоть какой, возьму.

 И тут она назвала цену, да такую смехотворную, что Татьяне захотелось провалиться сквозь землю.

— Что так дешево? Ведь домашний, экологически чистый.

  — Привезешь мясо, погляжу, может, чуток подороже дам. А может, и не дам…

— Не даст, — подумала Татьяна Васильевна, — по глазам видно, не даст, —  и побрела горемычная прочь. Всю, говорит, ночь проревела, глаз не сомкнула. Я утром к ней пришла, вижу — дело худенько, давай ее уговаривать:

— Не отступайся! Кто-нибудь да приедет, их теперь шастает немало, и все легкой добычи ищут, надеются на нас, на деревенских дураков…

И ведь я как в воду глядела. Около обеда к ней на медпункт ввалилась дама цыганской национальности:

— Ты, бабка, мясо продаешь?

Татьяна-то Васильевна даже оскорбилась, что еще за внучка выискалась, сама такая же бабка, только в шубе дорогой, но виду не подала:

— Продаю. А сколько дашь?

— По сто пятьдесят!

Татьяна Васильевна говорит, что даже задохнулась от привалившей удачи.

— Правда? Я согласна!

— Только шкуру беру бесплатно, ливер — бесплатно, мостолыги — бесплатно, голову — тоже. Велик ли бык?

— Думаю, килограммов двести чистого мяса будет.

— Ну, веди, сейчас мой сын и посмотрит…

На улице около машины прыгал с ноги на ногу цыганенок в курточке на рыбьем меху и в  остроносых ботиночках. Пошли. Цыганенок сзади. Татьяна Васильевна впереди, будто под прицелом…

Оглядев чистого, ухоженного бычка, цыганенок крякнул:

— Килограммов сто пятьдесят будет…

— Да вы что, соседка всю жизнь скотину держала, она смотрела, сказала, что двести верняком.

— Нет, от силы сто пятьдесят семь.

— Да чего зря спорить-то, вот взвесим и узнаем.

— Что вешать? Мы так не договаривались. Мы оптом берем! Только оптом!

У Татьяны Васильевны и руки опустились, она только и сумела прошептать:

— Не отдам! Уходи!

Они, плюясь и ругаясь по-своему, уехали, а она ночью все сидела у окошка и тряслась, что вернутся и сведут бычка со двора, никто бы и не удивился, бывали случаи… Слава Богу, не вернулись. Нашли другую дурочку, посговорчивее, взяли у нее оптом.

А Татьяна-то Васильевна, бедная, все ходила и соображала:  что дальше, что дальше?

— Да ведь, поди, ты помогла, где бы ей самой-то?

— Я, не я, а дед мой помог… Так бы и продолжались ее мытарства, если бы не прослышал он у магазина, что есть в соседнем районе молодой оборотистый мужичок, спекулянт не спекулянт, а так, помогает иногда страждущим, естественно, и сам в накладе не остается. Прибежал мой к Татьяне-то Васильевне, жалели мы ее шибко, всей деревней жалели, хорошая баба, несчастная только…

— Ну чего прибежал-то, согласилась она?

— Согласилась, а куда ей деваться… Устала матушка бороться со всеми этими обстоятельствами. Снарядила, значит, ходоков, чтобы отыскали того мужичка. А чего его искать-то? Отыскали и даже договорились. И цена оказалась сходная, все те же сто пятьдесят, но плюсом кожа и вся требуха, хоть и по смешной цене, но все не задаром. Выбирать было не из чего. Решила резать. Свои деревенские мужики и управились, ловко, чисто все обработали и цену взяли божескую. Даже на весы сами завалили такие-то бакуры. Все сложилось баско.

И вдруг, как топором по голове, по самому по темю, да не

обухом, а прямо вострием:

— Деньги я завтра привезу! Не сбегу, не бойся!

Татьяна-то Васильевна и рот закрыть не успела, как мужичок с ее мяском отчалил восвояси. Ни имени, ни фамилии, ни бумажки, ни квитанции — только обещание, что деньги привезет завтра в шесть часов…

Городская так и схватилась за сердце:

— Ну и лопухи вы, деревенские, ну и лопухи. Чистая Санта-Барбара! А ты-то, ты-то куда глядела, вроде проворная…

— Проворная, пока у печки ухватом бренчу да старика скалкой учу… А тут, как ты говоришь, опарафинилась… Да на меня-то наплевать, какой разговор, а вот Татьяна-то Васильевна, бедная, чуть ведь чувств не лишилась, уж нашатырем в нос тыкали, пока в глазах не просветлело. Это уж она мне потом рассказывала, что, когда просветлело в глазах-то, она почувствовала, что в груди трепыхается страх, такой мелкий, но такой мерзкопакостный, что волком выть хотелось.

…До нужной им деревни оставалось каких-то два-три километра, городская, предчувствуя, что не успеет услышать, чем закончилась история с мясом, торопила:

— Ну и чего, чего там дальше-то было? Так и тю-тю денежки? Вот ворона так ворона!

— Да погоди ты реветь о чужой-то беде, своя впереде… Татьяна Васильевна, конечно, попереживала изрядно, нечего греха таить. Ночь-то, говорит, глаз не свела, корвалол  все капала да колола себе чего-то, даже и огонь всю ночь не гасила… Утром встала, кусок в горло не лезет, все ждала вечера, а вот и он — четыре, пять, шесть… Ко мне прибежала, вся в слезах и соплях, я ее еле успокоила: сегодня, говорю, уже не приедет — значит, завтра. Говорю, а сама уж и не верю, чего говорю… А она, значит, мне отвечает: «До завтра я умру». Ой, думаю, совсем ошалела баба, а сама кумекаю, чем бы мне еще ее успокоить, чтобы глупостей каких не натворила… Я возьми да и ляпни: «Не умрешь. Он родственник Николки Бесполезного». Так вякнула первое, что в голову взбрело. Какой Николка авторитет?  Забулдыга и пьяница… Но, чувствую, от этого ей все равно как-то полегчало.

— Еще бы, — оживилась городская, — в случае следствие вести, так есть за что зацепиться… А ты что, не обманула ли ее?

— Обманула-обманула, взяла грех на душу. А Татьяна-то Васильевна поверила мне, говорит, спала в эту ночь как убитая, а проснулась и почувствовала скорое счастье… И правда, не прошло и получаса, как к дому подъехала машина, проскрипели по крылечку шаги. Мужичок-то крутой такой и не заметил, что она вся извелась, отсчитал денежки, поспасибовал и уехал…

— Так и уехал? — охнула опять городская. — И не обманул? Ну у вас и страсти тут. А Татьяна-то, Татьяна-то чего?

— Чего-чего, прощенья у Господа стала просить за то, что хорошего человека безвинно обидела. Грех-то на нее пал…

Автобус подъехал к остановке, и женщины, выбравшись, медленно побрели по деревенской улице, продолжая обсуждать дальнейшие события, время от времени случающиеся в этой Богом забытой Санта-Барбаре.