Мой путь в профессии напоминает узенький мостик над горной речушкой — края его приподняты и устремлены к небесам, а середина прогнулась, вроде к речке (классу) стремится приблизиться, а сама скрипит и качается (вся в сомнениях).
Всю свою жизнь учитель подвержен этим самым сомнениям и сам себе нравится крайне редко. Но бывают моменты, когда я страшно горжусь собой. Даже люблю, такую замотанную, усталую, опустошенную. Это бывает, когда приближается выпуск очередного класса, с которым вместе прожила пять трудных лет. Тогда я сама себе напоминаю женщину, которая готовится стать матерью, осознает значимость того, что с ней происходит, опасается за исход, боится враждебности мира, который примет или не примет ее дитя. Вырастив очередной класс, я начинаю много думать о своем жизненном пути, страшась даже мысли, что могла бы избрать какой-то другой. ЛЮБЯТ ЛИ? В отличие от многих и многих учителей, приходящих в школу из вуза, молодых и уверенных в себе, в своих знаниях, методиках, наученных тому, как говорить с детьми и даже как одеваться, я пришла в школу ко всему этому совершенно не готовая. За плечами — дошкольное педучилище. Но в реальности педагогическое образование я получила в своей школе. Директор когда-то сама учила меня и поэтому знала, что я имею склонность к литературе, а не к математике. Поэтому и вести мне поручила литературу. Учились мы вместе с ребятами, правда, я чуть-чуть старательнее. Наверное, в моих уроках тех лет была масса недостатков, но было главное — интерес обоюдный: ходили читать стихи на природу. Уж если Есенина, то непременно под старой раскидистой березой, а Лермонтова — почему-то над весенней бушующей рекой, а Тютчева — и вовсе странно — около костра из сухих весенних листьев. Пересказывали по дороге домой толстые книжки: кто успел за ночь дальше прочитать, тот и рассказывает продолжение. Каюсь, в те годы меня меньше всего волновало то, чтобы энную сумму программных произведений переложить в головы детей, мне большую заботу доставляло другое: любят ли? Есенина, Лермонтова, Тютчева… СЕРДЦЕ ПОДСКАЗЫВАЛО: НЕЛЬЗЯ ТАК Когда закончился период завоевания ребячьих сердец, когда я уверовала, что могу приручить любой класс без какого-либо насилия, когда был окончен институт, я стала требовательным учителем. Вернее, возросли требования ко мне как профессионалу, а я эти требования перенесла на ребят. Вот тут-то и наступила моя далеко не золотая середина. Было странно, но почему-то я смогла, а они не могут; почему это я, работая, имея семью, сумела окончить институт, а они ничего не хотят! Значить, надо заставить их! В ход шли все распространенные в то время меры — линейки с пропесочиванием нерадивых учеников, рапортички на уроках, в которых каждый учитель обязан был сдать запись: Иванов вертелся, Сидоров стрелял из рогатки, Петров смотрел в окно… Именно этот отрезок своего профессионального пути я назвала бы серединой зыбкого мостика. Все время было ощущение опасности — не перегнуть бы палку, а сердце подсказывало: нельзя так. Когда после очередного вдалбливания в головы детей порции материала диктант показывал неутешительные результаты, мучили сомнения: а все ли верно делаю? Мучительный поиск верного пути приводил иногда к полной растерянности, желанию оставить школу и уйти в другое, менее опасное место. Я ушла из школы и стала заведовать детским садом. Я ВЕРНУЛАСЬ В ШКОЛУ ДЕТНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ Именно этот поступок заставил меня посмотреть на школу и на детей другими глазами. За годы работы в детском саду я постигла простую истину: так трудно, так бережно, так осторожно дитя взращивается и готовится к поре школьного ученичества совсем не затем, чтобы жизнь его стала еще труднее, чтобы из милых, ласковых воробушков они превращались в маленьких агрессивных зверьков. И, осознав это, я вернулась в школу, вернулась, следуя определению Симона Львовича Соловейчика, детным человеком. Любую, даже самую заманчивую методику я стала сначала осторожно примерять на свой класс, прежде чем довериться ей полностью. В результате отказалась от многих разработок, собирая по журналам золотые крупицы учительского опыта, придумывая свои уроки. Вернулась к тому, с чего начинала в юности, поставив во главу угла интерес. Мы «летали» с ребятами в Грецию, «совершали» экскурсию в Михайловское и Тарханы, мы «приглашали» к себе в историческое кафе Жанну дАрк и Авраама Линкольна, «влезали в шкуру» Екатерины Великой и «судили» Петра I. Мы играли в телевидение, устраивая заочные пресс-конференции с писателями, мы «приглашали» на уроки художников и беседовали с ними об искусстве. Отсутствие культурной среды нам заменяли выдумка и фантазия. Мы зажигали свечи, включали красивую музыку, изменяли классное пространство, создавая необычную атмосферу урока. Голь на выдумки хитра. ДА, Я ЭТО ДЕЛАЮ ДЛЯ СЕБЯ Мне хотелось придумать для сельских ребятишек другую, более интересную жизнь. С этой целью мы начали делать школьную газету. Чтобы писать заметки, им стал необходим более широкий словарный запас, умение взять интервью потребовало раскованности; я старалась научить ребят не только безбоязненно высказывать свое мнение, но и аргументированно его отстаивать. Одна молодая задиристая коллега как-то бросила мне в запальчивости: «Вы это делаете для себя». Я хотела всерьез обидеться, но раздумала, потому что есть в ее словах большая доля истины. Мне и в самом деле доставляло огромное удовольствие делать с ребятами газету — теперь на этих пожелтевших газетных страницах вся история моей школы. Так что все правильно: для себя я это делаю! Я уверена, что вся скука, царящая иногда на школьных уроках, происходит по одной простой причине: учителю самому безразлично то, чему он вознамерился научить ребят. Именно интерес и обоюдная увлеченность исключают какие-либо конфликтные ситуации: за все годы, что мы занимались газетой, мне не пришлось ни на йоту повысить голос. ЭТО ПОЛЕЗНЫЕ ЭМОЦИИ, Я УВЕРЕНА Любой урок, а особенно литературы дает учителю возможность говорить о жизни, готовить ребят ко всяким неожиданностям, в этой жизни их подстерегающим. Предостеречь от ошибок — не задача ли учителя? И вот здесь требуется огромный труд души. Эмоциональный настрой урока должен быть так высок, чтобы маленькие сердечки заволновались — это полезные эмоции, я уверена. А еще у меня есть целая общая тетрадь шуток, которые родились в нашей школе, я их собираю и записываю уже много лет. Ребятам безумно нравится, что школа помнит их предшественников, у них рождается уверенность, что их запомнят тоже, поэтому, мне кажется, ребята стараются быть лучше: кому не хочется оставить добрый след. КАК В ХОРОШЕЙ СЕМЬЕ Дети любят, когда учитель «вольничает», то есть относится к проблемам детей с пониманием. У нас на уроках, например, шпаргалки узаконены, используются без страха. Изучаем разряды местоимений в шестом классе; считаю, что это варварство — требовать их абсолютного запоминания, поэтому мы делаем «гармошку», которая так и кочует из учебника в учебник и имеет универсальное назначение: может использоваться вместо закладки, иногда заменяет на время дневник (записал карандашиком задание, а потом стер), а потребовалось — опять шпаргалка. Практикую я и тетради с рисованными правилами, дети их громко именуют «Справочник» и тащат за собой из класса в класс, а на выпуске дарят младшим. Вообще создание в школе, классе отношений, напоминающих отношения в хорошей семье, значит очень многое. Конечно (как и в семье), все случается: срывы, истерики, но мы стараемся, чтобы в отношениях с ребятами не было главного — подличанья, вслед за тучкой выглядывает ясное солнышко, то есть возвращается радость прощения и взаимопонимания. ВОЗВРАТА К АВТОРИТАРНОЙ ПЕДАГОГИКЕ НЕТ Конечно, я давно уже уверена в правильности выстроенных мною отношений с ребятами, этого уже не изменить. Но в минуты неудач звоню иногда коллеге и жалуюсь: «Я слишком люблю ребят, жалею их и все-все им прощаю. Это мне мешает…» Она отвечает снисходительно: «Ты становишься сентиментальной». Я соглашаюсь с ней, но понимаю, что это не так: сентиментальной я была всегда. Просто я становлюсь мудрой и прихожу к выводу: с молодым учителем детям легко и интересно, зато с умудренным опытом — надежно, спокойно… Я никогда уже не вернусь к авторитарной педагогике: переболев однажды, я обрела стойкий иммунитет. В наши отношения с ребятами пришла доверительность. Теперь я стараюсь, встречаясь с родителями, всякий раз сказать, какие хорошие у них дети. Все реже мои коллеги используют дневник в качестве карательного инструмента. Вроде бы ничего не изменилось — дети остались прежними, способными к чтению и не очень, старательными и ленивыми, бескомпромиссными и умеющими приспособиться к любым условиям, но вызрело самое главное достижение нашей маленькой школы — дети в основной своей массе перестали бояться учителя. Конечно, мы еще не избавились от заманчивого желания щелкнуть иногда кнутом, именуемым дисциплинарной двойкой, погасить собственное раздражение, подхлестнуть старание, сгладить вину за невозможность достичь желаемого. И только взгляд на ребенка как на личность, имеющую свои природные способности, право распоряжаться этими способностями по собственному усмотрению удерживают от карательных мер. И думаю, далеко не случайный факт — данные опроса, проведенного моими юнкорами, который показал, что большинство ребят считают нашу школу домом радости. А меньшинство? Не скрою, есть и такие. Тропинку к их душам еще искать и искать.
