9 ноября диктор программы новостей напомнил: «Ровно двадцать лет тому назад скончался генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев…»Про себя проворчала: «И так помню». История вокруг похорон генсека едва не окончилась для меня отчислением — на пятом курсе! — из Воронежского университета.
О СМЕРТИ Брежнева объявили почему-то не сразу. Перед этим по радио звучали какие-то заунывные мелодии. На следующий день наконец-то сообщили. Самое удивительное — студенты-иностранцы о смерти Брежнева говорили чуть ли не за полмесяца до этого. Просто какая-то чертовщина! Помню, ко мне подошли студентки из Никарагуа с газетой, где среди прочих новостей была и крохотная информация о кончине руководителя партии и правительства СССР Л. И. Брежнева… Поразил, во-первых, сам факт смерти такого человека — лично для меня Леонид Ильич был чем-то вроде небожителя, которого просто не могла коснуться смерть — настолько он был высоко и далеко от жизни моей, моих близких и знакомых. Во-вторых, возмутила крохотная — не по масштабу руководителя нашей могучей, нашей ядерной супердержавы — заметка. Так или иначе, но 11 ноября мы узнали о его смерти уже из наших телевизионных новостей. По общежитию сразу прошли преподаватели с повязкой на руке — видимо, были установлены дежурства в местах скопления молодежи. Предупреждали: вести себя нужно тихо, не собираться компаниями. Все погрузилось в траур. Однако на нашем этаже в одной из комнат все-таки вечером собралась группа студентов. Как водится, за бутылкой. В компании была девушка по имени Наташа, которая очень хорошо пела и играла на гитаре. После очередной рюмки ребята вышли покурить и устроились на подоконнике рядом с моей комнатой. Наташа запела — а голос у нее был дай Боже! — свою коронную «Ах шарабан мой, американка…» Вся компания подхватила: «Какая ночка, какая пьянка!» Недолго длилось хоровое пение — с первого этажа примчалась дама-преподаватель с перекошенным от страха лицом и разогнала ребят. История эта не осталась, конечно, без последствий. Состоялись два собрания — в общежитии и на факультете. Громом среди ясного неба стало для меня выступление старосты этажа на собрании в общежитии. Он говорил о «возмутительном событии» (то бишь исполнении блатных песен во время траура). Зачинщиком почему-то назвали меня, хотя я не была даже участником. В воздухе запахло грозой. Мне пришлось доказывать, что я не верблюд, и что петь я не умею, и вообще меня там не стояло. Пронесло… Про Наташу я ничего не сказала, но доброжелатели среди студентов — а такова была примета времени — заложили ее. Наташке повезло — ее мама работала уборщицей на базе промтоваров. Кто помнит те времена, тот знает, что это такое. Девчонка одевалась как куколка. Преподаватели, видимо, пользовались услугами ее мамы и были благосклонны к девушке. Настолько, что мы, дети простых родителей — у меня мама была врачом, — диву давались. Однажды Наташа не пожелала покинуть теплую постель, чтобы идти сдавать зачет. Сослалась на головную боль. Так зам. завкафедрой пришла в общежитие сама — принимать зачет! Однако и Наташе пришлось достаточно дорого — по тем временам — заплатить за свой антиобщественный проступок. Ее целый час обсуждали на комсомольском собрании. Вставали комсорги групп и высказывали свое осуждение. Все закончилось строгим выговором. Завкафедрой покричала, куратор с укором погрозила пальчиком. Но, видимо, сверху не было указания раздуть это дело, и все обошлось. Надвигались новые, смутные времена…
