Публикуем фрагмент предисловия Анатолия Грешневикова к книге «Раздумья о дне сегодняшнем», изданной недавно в издательстве «Рыбинское подворье».
БЕССОДЕРЖАТЕЛЬНАЯ, ни- щая духом, блудливая и вне- национальная власть из боязни узнать о себе правду лишила его, известного русского писателя Василия Белова, рупора, закрыла перед ним двери в издательства и не допускает до телерадиоэфира. Но не смогла отнять у него совести и посоха. Власть прикинулась демократической дурочкой: мол, иди, писатель, проси копейки у бизнесменов и олигархов, теперь они, новые русские, владеют агитационно-пропагандистской индустрией, может, твое слово их разжалобит, и они дадут денежку на книгу про народные чаяния. Ты ее, безгонорарную, тиражом в сто экземпляров, издашь, сам потом с друзьями и почитаешь. А мы-то, уверенные, что народу нужно другое слово, дадим им книжки с многомиллионными тиражами — про блуд и киллеров, про проституток и бомжей, про красивую жизнь на заморских островах и детективные истории с садизмом и убийствами. Вот такой в наше смутное время происходит диалог у честного писателя с властью. И мне не нужно искать ответа на вопрос, почему власть не дает Василию Белову и его коллегам — русским писателям, художникам, актерам, композиторам, скульпторам, поэтам, то есть всем тем, кто верен традициям русского реалистического искусства, возможности выступать по телевидению, публиковаться массовыми тиражами. Да, если им, Беловым, предоставить телевидение со всеми его каналами, многочисленные издательства, то народ, имея генетическую память и чувство самосохранения, эту похабную красноречивую власть тут же выставит за ограду. Как писатель онемеет и пропьет совесть, если призван служить народу, у которого на виду живет?! Как он забудет о призвании русского писателя, если неукоснительно следует великому завету русской литературы: как живешь, так и пиши, как пишешь, так и живи?! Ходит он с палочкой-посохом по земле русской и строго, по совести говорит с народом о жизни. То, что Белов не умеет убеждать словом, — сущая неправда. Так уж в жизни случалось, что с живым классиком русской литературы я чаще встречался и беседовал не в кабинетах и библиотечных залах, а там, где творилась в последнее время в России история, где бушевали народные страсти и, к великому прискорбию, проливалась невинная кровь, вершился неправедный суд. Когда русский парламент приговорили в 1993 году к расстрелу, писатель находился на баррикадах. Говорил с народом. Совестил милиционеров, не пропускавших народ к обесточенному зданию Верховного Совета России и раскручивавших вокруг него колючую проволоку и спираль Бруно, запрещенную международной конвенцией, но используемую ельцинской властью против мирного населения. Поднимал дух у юношей и девушек на баррикадах. Он все хотел понять: как можно в центре столицы устроить тюрьму для того, чтобы убить конституционную справедливость? Ведь Ельцин нарушил главный закон страны — Конституцию… Потом танки ударили боевыми снарядами по парламенту, и он все понял, больше не задавал вопросов, лишь сокрушался, что не остановил, не смог донести правды… А потом была война в Сербии. У братьев-сербов отнимали кров, деревни, города, землю, веру, родину. Единоверцы-славяне ждали помощи от русских. А русские не слышали той мольбы. Да и чем они, обманутые, обворованные, обезоруженные, могли помочь?! А те, кто мог, сидели в высоких чиновничьих креслах и думали все о том же: как не потерять власть. Чтобы сербы не подумали, что русские их предали, Белов поехал во время боевых действий в самое пекло — в Сербскую Краину. Под Сараевом шли ожесточенные бои, каждый окоп простреливался снайпером… А Белов взобрался на дзот, поднялся над окопом и, глядя на сказочно красивый, но ежедневно расстреливаемый город Сараево, сказал сербским офицерам: «Русские с вами…» Он много встречался с солдатами, беседовал с мирным населением, добрался до самого Караджича, президента Сербской Краины, хотел искупить вину русских, переживал, страдал, скрежетал зубами. «Если бы я не был так стар и дряхл, был чуть помоложе, я бы взял автомат и остался с вами», — говорил он Караджичу, которого боготворил, за плохое слово в адрес которого мог в Москве дать пощечину… А еще был импичмент властолюбивому президенту. По-русски говоря, состоялся суд! С возможностью вынесения смелого и, главное, справедливого приговора. Но приговор этот зависел от смелости и справедливости депутатов. И, к сожалению, не от Белова. Все боялись сказать президенту, стрелявшему в парламент, обворовавшему народ, заведшему страну в экономическую и духовную пропасть, то, что о нем думали многие, и то, что следовало бы сказать. И в парламент пришел Белов. С трудом взошел на трибуну и, как ни пытались его перебить, захлопать и сбить с толку, сказал все, что наболело на душе. И были то слова обвинения — президент обманул и предал свой народ. Вся вина за разруху и нищету лежит на нем — Ельцине. Он мог этого не говорить и тогда получил бы кремлевский паек, допуск к привилегиям, возможность переиздать свои давние книги полным собранием сочинений, ведь некоторые его знакомые писатели пошли на это — и какие шикарные многотомники власть им помогла издать! Они живут, в отличие от Белова, в свое удовольствие, не мучаясь, не страдая, не скорбя — не выходя из душевного равновесия. Белов — действительный рыцарь духа, живой классик, совесть народа, живущий в наше время не по лжи, лауреат Государственной премии СССР, автор широко всем известных книг: «Лад», «Привычное дело», «Плотницкие рассказы», «Кануны», «Все впереди», «Воспитание по доктору Споку», «За тремя волоками». Он ведь по сей день остается значительным мыслителем. С народом у него разговор серьезный, достойный. Он ему не потрафляет, не предлагает легкой, презренной и паразитной жизни, коя льется с экранов телевидения. Жизнь, по его мнению, это не «поле чудес», не случайные выигрыши в лотерею, не бутылка «правильного» пива в руке, это — труд. Созидательный. Производительный. МЫСЛЬ о спасительном труде не нова, не Бе- ловым она придумана: он почерпнул ее из родников русского народного сознания. Труд да любовь к Родине — вот основа для спасения собственной души и своего Отечества. Это основа патриотизма — того самого, который есть во всяком цивилизованном государстве. Белов не боится повторять, что патриотизм — главная идеология государства. Это и есть та национальная идея, которую так сумбурно и робко ищут кремлевские западники и которая может и должна спасти Россию от уныния, бездуховности, воровства. С чувством Родины славяне создали великую русскую империю, с этим чувством побеждали фашистских оккупантов, восстанавливали из пепла и смрада страну, значит, патриотизм и сегодня поможет россиянам в возрождении государства. И благодаря Белову, благодаря таким, как Белов, в России у властей предержащих пропало отвращение к патриотизму, в речи политиков все чаще используется патриотическая риторика. А писателя это беспокоит: не заболтали бы святое чувство. Он — патриот не по названию-определению. По делам его так называют. Белов без крика и патриотической риторики взял и помог срубить в деревне Тимонихе, на своей малой родине, чудо-церковь. Другие… Сегодня модно некоторым патриотам называть себя православными. Так вот, другие записные православные патриоты готовы предать извечную мужскую дружбу из фанатического самоощущения себя в лике святоши, забывая библейские заповеди и постулаты, что нет уз святее товарищества. А Белов, узнав о снятии с работы легендарного капитана-подводника Попова, усомнился в виновности земляка в трагедии подлодки «Курск», наоборот, поддержал его и послал в знак несогласия с увольнением дружескую, трогательную телеграмму Попову о том, что тот — герой и Россия будет еще им гордиться. Как умеет Белов постоять за справедливость, защитить от хулы — мне тоже знакомо. Мне вечно придется благодарить этого человека, хлопнувшего однажды дверью и оставившего за ней — знакомым литераторам — суровые слова в защиту моей позиции. Еще он напишет на своей повести, посвященной другу Василию Шукшину, такие нужные мне тогда слова: «Дорогой Толя! Крепись и занимай новый «окоп», а тебя я всегда поддержу (сколько могу). Белов». Мне до сих пор приходится удивляться его душевной щедрости, его нравственной, человеческой высоте. И я искренне восхищаюсь, замечая в его новых публицистических статьях и очерках принципиальность, верность самому себе, мужество в отстаивании своих взглядов.
