Во вторник, 26 ноября, в 15 часов в областной библиотеке имени Н. А. Некрасова состоятся литературно-поэтические чтения, посвященные 130-летию со дня рождения нашего земляка, поэта и композитора Михаила КУЗМИНА, — «Прожить нельзя без веры и надежды…». Почитатели и поклонники русской поэзии услышат доклады и сообщения Евгения Ермолина, Ирины Вагановой, Маргариты Ваняшовой, Юрия Воробьева, Елены Калининой, Николая Котлерева (Москва), Галины Федюк, Ирины Шустиной — исследователей, биографов, библиографов, архивистов, познакомятся с книжной выставкой «Поэт прекрасной сложности». На этом вечере прозвучат избранные стихотворения нашего земляка, состоится премьерное исполнение песни «Ярославская баркарола» на стихи Михаила Кузмина. А читателям «Уединенного Пошехонца» мы предлагаем статью о судьбе и творчестве поэта.
ЕГИПЕТСКИЙ ЛОТОС Нынешнее массовое сознание бездумно подхватывает пресловутую упоительность российских вечеров: «Любовь, шампанское, закаты, переулки!.. Балы, красавицы, лакеи, юнкера, и вальсы Шуберта, и хруст французской булки…» Мало кто знает, что все это — лишь перепев русского Серебряного века, перепев упрощенный… Уж не говоря о пушкинском «Ах, лето красное…». Подлинник звучал иначе: Где слог найду, чтоб описать прогулку, Шабли во льду, поджаренную булку И вишен спелых сладостный агат… «Шабли во льду» — стало знаком времени, его метафорой. А спелые вишни, конечно же, означали поцелуи спелых губ. Автор стихотворного цикла «Любовь этого лета», написанного в начале 1900-х годов, — поэт Михаил Кузмин. Было время, когда строчками Михаила Кузмина бредила вся Россия, зачитываясь и повторяя: Твой нежный взор, лукавый и манящий, — Как милый вздор комедии звенящей Иль Мариво капризное перо. Твой нос Пьеро и губ разрез пьянящий Мне кружит ум, как «Свадьба Фигаро». В поэзии Серебряного века Михаил Кузмин еще и до сего времени для многих поэт незнакомый и неузнанный. Экзотический цветок русской поэзии. Великий мистификатор. Он и собственный год рождения указывал всякий раз по-разному — 1872, 1875, 1877. Из этих цифр верна первая. Вторая указывала на его родство с Блоком. Так Владимир Набоков мистифицировал публику, утверждая, что родился соответственно в 1899, 1900, 1901… Если судить по стихам, Кузмин благодарил судьбу за свою привязанность к городам верхней Волги и за то, что не только родился, но и вырос в Ярославле… Отец его, Алексей Алексеевич, был морским офицером. Мать Надежда Дмитриевна, урожденная Федорова, была дочерью небогатого помещика Ярославской губернии. Что же касается биографов, критиков-современников Кузмина, то они вволю понаслаждались изобретательными предположениями о месте рождения поэта. Весной-летом 1895 года 23-летний Кузмин совершил поездку в Грецию и Египет, он побывал в Константинополе, Афинах, Смирне, Александрии, Каире, Мемфисе. Это путешествие дало темы для многих произведений Кузмина последующего времени. «Я не верю (искренно и упорно), — заявлял известный критик Эрих Голлербах после прочтения «Александрийских песен», — что Михаил Алексеевич родился в Ярославле… Это только приснилось ему в «здешней» жизни. Он родился в Египте, между Средиземным морем и озером Мареотис, на родине Эвклида, Оригена и Филона, в солнечной Александрии, во времена Птоломеев. Он родился сыном эллина и египтянки, и только в ХVIII веке влилась в его жилы французская кровь, а в 1875 году — русская. Все это забылось в цепи перевоплощений… Он любил Александрию, и вот — не в силах разлюбить ее на берегах Невы. Он любил Италию и Францию ХVIII века, и вещая память любви подсказала ему в ХХ столетии все пережитое раньше». Максимилиан Волошин говорит о «бесспорной античной подлинности» его лица, дает анатомически точное описание внешности поэта, этого российского Антиноя: «Он мал ростом, узкоплеч и гибок телом, как женщина… У него прекрасный греческий профиль, тонко моделированный и смело вылепленный череп… Такой профиль можно видеть на изображениях Перикла и на бюсте Диомеда… Без сомнения, он молод, и, рассуждая здраво, ему не может быть больше 30 лет, но в его наружности есть нечто столь древнее, что является мысль, не есть ли он одна из египетских мумий, которой каким-то колдовством возвращена жизнь и память… Несомненно, что он умер в Александрии молодым и красивым юношей и был весьма искусно набальзамирован. Но пребывание во гробе сказалось на нем, как на воскресшем Лазаре…» «Лоб его светился бледностью трупа… Его глаза, видевшие сияние вечного света, казалось, не могли глядеть на этот мир. Толпа расступилась перед ним, и никто не решался с ним заговорить. Сам ужаснувшись своей страшной тайны, он приходил и уходил, храня безмолвие». ПРЕДКИ В судьбу Кузмина и тайну его рождения вторгаются невероятные подробности. В биографии Кузмина никак не обойтись без истории ярославской труппы Федора Григорьевича Волкова и его преемника ярославца Ивана Дмитревского. Иван Дмитревский, возглавивший после смерти Волкова русский театр в Петербурге, был первым театральным послом Екатерины Великой во Франции. Она поручила ему кроме прочего подыскать в Париже актеров для Петербургской французской труппы. Дмитревский познакомился с выдающимися актерами, а некоторых из них пригласил в Россию. Был среди приглашенных Дмитревским и известный французский актер Жан Офрен (или Офрень, как его называли в обиходе). Так вот, бабка Кузмина по материнской линии была внучкой известного в XYIII веке французского актера Жана Офреня. Отсюда поистине генетическая пристрастность и привязанность Кузмина к театру и театральности, неравнодушие к театральным тайнам, к тайнам собственного происхождения, подробный рассказ о бабушке-актрисе, о прадеде-актере, об их скромных талантах… КАК БАБУШКА ЗАМЕЛА ВНУКА КРИНОЛИНОМ ПОД КРОВАТЬ… Бабушка играла амуров в балетах… была веселого и ветреного характера. В семье рассказывали, как бабушка приехала повидать внука-младенца. «Приехала к нам расфуфыренная, в кринолине, вертится. «А где же Миша?» А чего Миша? Она его давным-давно уже замела кринолином под кровать, и он лежит там ни жив ни мертв!» Кузмин чувствовал себя русским Калиостро и Казановой, а точнее — по собственному определению — эстетическим Распутиным. На «Башне» Вячеслава Иванова он был еще танцором и ясновидящим. Только мирискусники (художники из группы «Мир искусства») разглядели за этими театрализованными «мощами» живого и нужного им человека. Александр Блок писал о двойственности Кузмина: «… Как будто есть в Кузмине два писателя: один — юный, с душой открытой и грустной оттого, что несет она в себе грехи мира, подобно душе человека «древнего благочестия»; другой — не старый, а лишь поживший, какой-то запыленный, насмехающийся над самим собой не покаянно, а с какой-то задней мыслью, и немного озлобленный…» От первого веяло Старой Русью, молчаливой мудростью и скорбью. Потом все стремительно менялось. Кузмин становился героем XVIII и XIX столетий. Не «в гарольдовом плаще», а в атласном «камзоле», чувствительным и немного кукольным. Художники, портретировавшие Кузмина, чувствовали эту скрытую таинственность, способность к трансформациям и переменам. Особенно удался портрет Кузмина работы Константина Сомова, мастера, почитаемого поэтом особо. Кузмин оставил, в свою очередь, блистательный литературный портрет Сомова, в котором читается и собственная биография, и биография русского Серебряного века в целом. «Беспокойство, ирония, кукольная театральность мира, комедия эротизма, пестрота маскарадных уродцев, неверный свет свечей, фейерверков и радуг — вдруг мрачные провалы в смерть, колдовство — череп, скрытый под тряпками и цветами, автоматичность любовных поз, мертвенность и жуткость любезных улыбок — вот пафос целого ряда произведений Сомова. О, как не весел этот галантный Сомов! Какое ужасное зеркало подносит он смеющемуся празднику!..» Кузмин начал писать стихи только под тридцать. Он был и циничным, и язвительным, и любострастным, пленительным и блестящим. Он умел быть нежным, умел любить. Он писал музыку к «Балаганчику» Блока, гимны для вечеров в «Бродячей собаке», жил у Вячеслава Иванова на «Башне», стал скандально знаменитым, влюбляясь в поэтов, художников и корнетов, выпуская книгу за книгой музыкальных и волшебных стихов. МАСКА, ЧЕРЕП, ЛИЦО Анна Ахматова в «Поэме без героя», намекая на Кузмина, упомянула все три его ипостаси: маску, череп, лицо… Театральность, обостренное ощущение смерти, лицо великого грешника. Маска это, череп, лицо ли — Выражение злобной боли, Что лишь Гойя смел передать. Общий баловень и насмешник, Перед ним самый смрадный грешник — Воплощенная благодать. Надо помнить, что Кузмин написал предисловие к первому сборнику Ахматовой «Вечер». Он благословил ее на поэтический путь. Ахматова подозревала в нем дьявола-провокатора, по чьему наущению свершались странные самоубийства или несчастные случаи: самоубийство поэта Всеволода Князева или гибель в залиыве — от перевернувшейся при катании лодки — художника Николая Сапунова. После революции — время бедности и забвения, советская старость. Кузмин не допускал для себя мысли об эмиграции, считая, что только в России он может жить и работать. Но он бился, как рыба… — головой об лед. «Мы были музыкой во льду», — скажет о своем поколении Борис Пастернак. Кузмин свою позицию обозначил в книге с символическим названием: «Форель разбивает лед». Последние годы жизни Кузмину снится один и тот же кошмарный сон. Художники и поэты, музыканты и артисты балета, уничтоженные новым миропорядком, являются к нему с того света и зовут за собой. «У нас вас очень ценят», — говорят они. Одна из его почитательниц вспоминала: «Кузмин, которого я увидела на вечере, страшно изменился, это был нищий, старый нищий. Костюм был такой же, как на одном из портретов 10-х годов, но свисал теперь складками на исхудавшем хозяине, складками, морщинками покрылась смуглая кожа. Он читал «Александрийские песни», голос звучал печально и глухо. «Ах, покидаю я Александрию и долго, долго…» — и мне показалось, что прощается он не с Александрией, а с жизнью, которая была некогда поистине сладкой жизнью, а кончалась теперь в одиночестве, безвестности, бедности и страхе». ГПУ арестовывает его предсмертные стихотворения, переводы Шекспира. Они сгорают в блокадном Ленинграде. Но Кузмину все-таки повезло. «Общий баловень и насмешник» умер не в застенках ГПУ или НКВД, не в лагерях ГУЛАГа, а в ленинградской больнице в 1936 году. А. С. Рославлеву *** Я знаю вас не понаслышке, О, верхней Волги города! Кремлей чешуйчатые вышки, Мне не забыть вас никогда! И знаю я, как ночи долги, Как яр и краток зимний день, — Я сам родился ведь на Волге, Где с удалью сдружилась лень, Где исстари благочестивы И сметливы, где говор крут, Где весело сбегают нивы К реке, где молятся и врут, Где Ярославль горит, что в митре У патриарха ал рубин, Где рос царевич наш Димитрий, Зарозовевший кровью крин, Где все привольно, все степенно, Где все сияет, все цветет, Где Волга медленно и пенно К морям далеким путь ведет. Я знаю бег саней ковровых И розы щек на холоду, Морозов царственно-суровых В другом краю я не найду. Я знаю звон великопостный, В бору далеком малый скит, — И в жизни сладостной и косной Какой-то тайный есть магнит. Я помню запах гряд малинных И горниц праздничный уют, Напевы служб умильно-длинных До сей поры в душе поют. Не знаю, прав ли я, не прав ли, Не по указке я люблю. За то, что вырос в Ярославле, Свою судьбу благословлю! Январь 1916. ЦАРЕВИЧ ДИМИТРИЙ Давно уж жаворонки прилетели, Вернулись в гнезда громкие грачи, Поскрипывают весело качели, Еще не знойны майские лучи. О май-волшебник, как глаза ты застишь Слезою радостной, как летом тень! Как хорошо: светло, все окна настежь, Под ними темная еще сирень! Ах, пробежаться бы за квасом в ледник, Черемуху у кухни оборвать! Но ты — царевич, царский ты наследник: Тебе негоже козликом скакать. Ты медленно по садику гуляешь И, кажется, самой травы не мнешь. Глядишь на облако, не замечаешь, Что на тебя направлен чей-то нож. Далекий звон сомненья сладко лечит: Здесь не Москва, здесь тихо и легко… Орешки сжал, гадаешь: чет иль нечет, А жаворонки вьются высоко. Твое лицо болезненно опухло, Темно горит еще бесстрастный взгляд, Как будто в нем не навсегда потухло Мерцанье заалтарное лампад. Что милому царевичу враждебно? На беззащитного кто строит ков? Зачем же руки складывать молебно, Как будто ты удар принять готов? Закинул горло детское невинно И, ожерельем хвастаясь, не ждет, Что скоро шею грозно и рубинно Другое ожерелье обовьет. Завыли мамки, вопль и плач царицы… Звучит немолчно в зареве набат, А на траве — в кровавой багрянице Царя Феодора убитый брат. В заре горит грядущих гроз багрянец, Мятеж и мрак, невнятные слова, И чудится далекий самозванец И пленная, растленная Москва! Но ты, наш мученик, ты свят навеки, Всю злобу и все козни одолев. Тебя слепцы прославят и калеки, Сложив тебе бесхитростный напев. Так тих твой лик, тиха святая рака, И тише стал Архангельский собор, А из кровавой старины и мрака Нам светится твой детский, светлый взор. Пусть говорит заносчивый историк, Что не царевич в Угличе убит, Все так же жребий твой, высок и горек, Димитрий-отрок, в небесах горит. О, вешний цвет, на всех путях ты нужен, И в мирный, и в тревожный, смутный миг! Ведь каждая из маленьких жемчужин Твоих дороже толстых, мертвых книг. О убиенный, Ангел легкокрылый! Ты справишься с разрухой и бедой И в нашей жизни, тусклой и унылой, Засветишь тихой утренней звездой. Февраль 1916.
