КОНЦЕРТЫ В ЗАЛЕ ОЖИДАНИЯДеревенька наша стояла сбоку от «чугунки» — прежней Николаевской, а потом Октябрьской железной дороги. Жил в ней служилый люд: стрелочники, телеграфисты, путейцы, даже машинисты. Помню, как старенький, маленький дедушка Арсений Иванович Хитров рассказывал, как водил «Красную стрелу».
Мы с детства знали легенду о том, что Николай I, выбирая линию пути Петербург — Москва, приложил линейку к карте и провел карандашную черту. Карандаш задел палец царя, строители не посмели спрямлять путь и оставили странную петлю на местности — недалеко от Чудова, на станции Веретье. Совсем недавно, как говорят, в связи со 150-летием железной дороги Санкт-Петербург — Москва этот участок выпрямили, пустив первые экспериментальные скоростные поезда — 250 километров в час. Неподалеку, в нескольких верстах от нашей деревни, была небольшая станция Спирово. До Спирова можно было в несколько минут добраться на попутном поезде. Вокзал в Спирове был второго класса, однако для здешних глухих и пустынных мест даже небольшое вокзальное здание с колоннами создавало такое впечатление, словно на болоте возвели Парфенон. Это было чудесное здание, построенное по проекту архитектора Константина Тона, проектировавшего храм Христа Спасителя. Такие вокзалы сооружали в небольших городах. Здесь паровозы набирали воду, менялись, шли в депо. Водяные колонки стояли рядом с путями, и когда в паровоз заливали воду, мы мальчишками любили смотреть, как летят сверху лягушки или маленькие рыбки. Вокзал в Спирове для местного народа был не просто станционным строением, залом ожидания с кассой, он был, по словам одного поэта, несгораемым ящиком встреч и разлук, а по словам другого поэта, и клубом, и газетой, и академией наук… Довоенные картинки моего вокзального деревенского детства связаны, как ни странно, с песней. До войны у нас в райцентре был мужской хор, очень популярный. Руководил им фанатик пения, путевой мастер Николай Иванович Широков. Пение было его постоянной пламенной страстью. Он всегда носил с собой камертон и, встретив новичка, наставлял камертон: «А ну-ка!» И если голос отвечал его вкусу, зачислял человека в сводный хор — безоговорочно, обжалованию не подлежало! В нашем доме на спевки собирались мужчины из ближних деревень. Приходили во время праздников или получки. И шли — не ради выпивки, а ради песни, душевной и раздольной. Потом добирались до Спирова. В Спирове в зале ожидания вокзала Николай Иванович просил пассажиров извинить за беспокойство: они, мол, будут петь здесь потому, что звук не хуже, чем в Москве в концертном зале! Пассажиры не возражали — им было в радость послушать бесплатный концерт. Пели «Ермака», «По диким степям Забайкалья», «Из-за острова на стрежень», «Не шуми ты, мати, зеленая дубравушка…» Хор пел слаженно, красиво. После репетиций оставался один Костя Сметанин из Крутцов — самой дальней деревеньки. У него был удивительно сильный голос, и Николай Иванович запретил ему петь в хоре — он один перекрывал весь хор. И Костя отводил душу в сольном пении, благо времени было предостаточно. В ПИКЕ НА СПИРОВО Помню октябрь 1941 года, погожий, теплый день, когда после обеда со стороны Торжка показалась вереница самолетов. Сперва мы подумали, что эскадрилья летит с ближнего аэродрома, что летчики проводят учения. Но когда самолеты поплыли над нами, мы увидели на крыльях черные кресты. Самолеты кругами набирали высоту. А с высоты падали в пике прямо на Спирово! Из пике бомбардировщики выходили в поле. Нам казалось, что они ползут по косогору и их можно достать палкой и побить! Но никаких зениток в Спирове не было, и мы видели, как вспухали черные веера разрывов. А самолеты снова и снова заходили в пике и падали, падали на беззащитный поселок. Тогда было разбито старинное депо, чудо архитектуры, вокзал в Спирове, где Широков давал удивительные концерты, и жилые кварталы. В Спирово в очередной раз я попал, приехав на каникулы в январе 1944 года. Был сильный мороз, глубокий снег. Пленные немцы разбирали развалины депо. Все они были в офицерских шинелях. Неподалеку под сенью мачтовых сосен был устроен лагерь для военнопленных офицеров. Мы, мальчишки, с любопытством наблюдали за ними. Немцам было очень холодно. Шинели были летние, брюки тонкие, фланелевые, на ногах — ботинки, на головах лыжные шапочки с козырьком. Много ли наработаешь в морозный день в ботиночках! А мороз пробирал круто. Один худой, высокий немец стоял неподвижно, подчеркнуто не принимая никакого участия в работе. По его витым серебряным погонам мы догадались, что это очень большой чин, оберст, полковник. Я видел, что он никак не может оправиться от удара судьбы. И я фантазировал, как этот оберст в Ставке обсуждал с Гитлером великие планы победных сражений и походов, еще совсем недавно победы казались близкими, а сейчас он — обычный чернорабочий, выковыривающий из снега кирпичи. Немцы гурьбой повалили в сохранившуюся часть вокзала греться. Пошли туда и мы. В зале ожидания сидел конвоир — старый солдат с автоматом — и балагурил с немцами. Пленные охотно смеялись, смачно приправляя свою речь сочными солдатскими словечками. На морозе оставался думать свою думу покинутый всеми гитлеровский полководец, а здесь рядовой русский солдат был окружен вниманием и почтением множества офицеров. Солдат был одет справно: теплая шапка-ушанка, добротный теплый бушлат, ватные брюки, огромные валенки. Солдат выщелкнул из автомата диск, убрал его за пазуху, поправил шапку, воротник бушлата и улегся на деревянной скамье. Спать. Немцы почтительно отодвинулись, чтобы не нарушать покой своего охранника. Солдат мог спать всласть. Бежать им было некуда. Через несколько лет, в октябре 1947 года, мне довелось видеть, как уезжали в Германию эти военнопленные немцы-офицеры. Было это в Вышнем Волочке, где я учился. В пешем строю огромной колонной прошли они на вокзал. Там стояли теплушки. Вагон за вагоном заполняли немцы эшелон. Вдоль вагонов бегали наши и немецкие провожатые — сверяли списки. Лица у немцев были радостные — живыми ноги унесли из страшной кровавой мясорубки! РОССИЯ БЕЗ ШТАНОВ В апреле 1945-го в наш колхоз «Красное утро» пришла грозная бумага. Районная власть предлагала председателю в срочном порядке направить на строительство Октябрьской железной дороги 8 человек. Ответственность за исполнение — по законам военного времени. Председатель дядя Ваня помянул и Бога, и бабушку, и душу-мать, и всех родственников. «Только вчера снял с поля пахарей и отправил на стройку грунтовой дороги Спирово — Берлин!» — говорил он посыльному из райцентра, в сердцах закуривая самокрутку. Дорога эта шла до соседнего райцентра, но местные стратеги уверяли, что тянут ее на Берлин! Время было такое — весна Победы, и Победа ощущалась всеми. «А кто будет пахать-боронить — никому и дела нет! — выходил из себя председатель. — Где у меня контингент?» Председатель собрал все наличные силы — двух парнишек и двух девчушек, все, что оставалось от взрослого населения деревни Климово. Мы были ровесниками, и было нам по 12 лет. Идти нам было велено рано утром. Мы не знали, в какую сторону идти. Решили — пойдем по насыпи, а там по шпалам к Спирову, уж район-то разберется, куда нас деть. На дорогу взяли по корке хлеба и по картофелине. На станции группа рабочих заделывала воронку от бомбы. Песок привозили на лошади. Мастер прочитал нашу сопроводиловку и велел нам идти к матерям: «Дети мне не нужны!» Мы посидели в тени кустов и решили прогуляться до вокзала. На вокзале молоденькие девчонки, чуть постарше нас, засыпали песком воронки, укладывали гранитные обломки плит, девчонки были не местные, городские. На перроне пассажиры грелись на солнышке. Апрельский резвый ветер пробегал по перрону и сильно трепал тонкие платьица, так что зеваки хохотали: у всех девчонок — заголялись розовые зады! И никаких трусиков! Строгий рано поседевший майор со множеством орденов внушал смеющимся пассажирам, что смешного тут ничего нет, а все справедливо: Россия осталась без штанов, но в Германию пришла. Как и должно быть!
