Новый год люди встречают по-разному. Катька с бабами решили посидеть прямо после вечерней дойки, знамо дело, не до рассвета, как всякая иная неработь, им-то праздник не праздник — все равно на работу идти.
А праздничной атмосферой особо не гнались — обмели паутину по углам, шаркнули туда-сюда голиком, чтобы солома не путалась под ногами, поставили посреди «красного уголка» большой и высокий, как гора, стол, притащили из дому капусточки, которую, как известно, подать на любой стол нестыдно, а и съедят — так не больно жалко, огурчиков хрустящих — это уж обязательно, какая же закуска без огурца. Люська, так та прямо по-городскому салат накромсала, так, немножко, полтазика всего. Хлеба нарезали большими увесистыми ломтями — не какая-то там вшивая интеллигенция гулять собралась — рабочий люд, волчий аппетит. Не поскупились на самогоночку, взяли так, чтобы хватило, чтобы еще раз Ваську к бабке Варсанихе не гонять. Хотя он бы сбегал — мужик молодой еще, услужливый, единственный, можно сказать, кавалер на всю ферму, Толя-молокоприемщик не в счет, у него жена строгая, да и закодированный он, какой уж из него мужик, если живет, будто на крючке висит и все сорваться боится. Вот Васька — другое дело, ему-то чего бояться, он уж все свое отбоялся. Хоть в молодую свою пору считался завидным женихом, один сын у матери, она сама его в клуб собирала-наряжала, сама ему невест выбирала — и эта не та, и эту не надо. Выбирала-выбирала да и промахнулась. Уехал Васька в город и такую там себе стерву нашел, что врагу не пожелаешь. В деревню она не ездила, ни-ни. Ездил Васька, аккурат перед материнской пенсией, нагружался, чем Бог подаст, вернее, что мать в рюкзак положит, и чесал обратно на пароход. А потом, как началась перестройка, и совсем там что-то у него нарушилось, стал приезжать на целый сезон — грибы-ягоды собирал, рыбу ловил, картошку копал. А с последним пароходом убывал на зимние квартиры. Зима проходила, и он, как шутили в деревне, вытаивал, у него и прозвище было Васька-подснежник. Сколько бы так продолжалось, никто не знает, да подкараулила Ваську беда — выгнала его жена насовсем. Мать не перенесла такой Васькиной неудавшейся судьбы, а пуще — деревенского сраму, слегла и не поднялась больше. Так Васька остался хозяином большого пятистенного дома. Первое время дела у него шли хорошо, он продавал нажитые матерью вещички, недорого, много не просил — потому и покупали охотно. В доме рекой лилось, не шампанское, конечно, а когда что удавалось достать, но все равно было весело, у Васьки появилось много друзей, иногда целые ночи огонь в доме не гасился. Вот в одну из таких но- чей и полыхнуло, сухая выстоялая изба горела не больше трех часов. Приехавшие пожарные еще и воды добыть не успели, а крыша уже с треском рухнула, взметнув в черное небо фонтан искр. На другой день Васька сидел у дымящихся головешек и скулил, размазывая по щекам сажу пополам со слезами. Вот в это время и проходила мимо Катерина, взяла его за рукав драной фуфайки, подняла, отряхнула от снега шапку, глубоко натянула ее, прихлопнула и повела, как ребенка, к председателю. Что там она говорила, Васька не знал. Он сидел в коридоре и ждал решения своей участи. Выйдя от председателя, Катька сказала, что определила его сторожем на ферму, там он не пропадет — тепло у котла, молоко и посыпка вволю. Так и стал Васька-подснежник первым парнем на отдельно взятой ферме, старался угодить бабам, а они его в беде не оставляли — обстирывали, подкармливали, падать духом не давали, вот и Новый год встречать пригласили вместе с собой, только приказали накануне в баню сходить и передевки со своих мужиков натащили — гуляй, Васька, не хочу! До рассвета — не до рассвета, а гуляли, надо сказать, долго. Кто-то уже спал, устроившись на куче старых мешков, кто-то дремал, облокотившись на стол и подперев голову руками, а кто-то продолжал праздновать «сам играю, сам пляшу». Каждую из баб дома кто-то ждал, одна Катька никуда не торопилась. Со своим благоверным она разошлась на почве беспробудного пьянства и рукоприкладства. Не вынесла гордая Катькина душа, и однажды она, взяв попавшийся под руку топор, показала ему, что не шутит, и вытурила его к матери, навсегда положив конец неудавшейся семейной жизни. Дочкам она долго еще писала, что у них с батьком все тишь да гладь, пока однажды не нагрянула старшенькая и сама не увидела седую прядь в ее смоляных волосах — тут все и открылось, открылось и получило полное одобрение. Вот почему Катька и тешила баб, не нарушала веселья, хотя по уговору ей предстояло закрыть «красный уголок» и проверить ферму. Проверять увязался и Васька, как-никак сторож, хоть и не больно стоек оказался на ногах. А когда дошли до дальнего тамбура, Васька вдруг обеими руками ухватил Катьку, она решила, что Васька падает и поддержала его. И в это время Васька вцепился в ее губы. Оттолкнуть бы — чего проще, но Катерина не сделала этого, как-то ослабела вся, предательская теплота разлилась по всему телу, бешено застучало сердце. И если бы Васька тут же не рухнул в ближайшие ясли, они бы рухнули, наверное, вместе. Катька почти бегом верну- лась к бабам, взбаламу- тила их, приказала выметаться. Они еще немного подрыгали, повизжали и устало побрели по домам. Следом за ними побрела и Катька, чувствуя, что силы покидают ее, а непрошеные слезы застилают глаза. В Катькином сердце бушевала настоящая буря — она опять почувствовала себя женщиной, но разделить это чувство было не с кем. Посреди комнаты возвышалась железная печка-времянка, трубаки тянулись под самым потолком — затопи ее и через полчаса в доме нагреется, как в бане. Но Катьке не хотелось этого делать, сладкая истома разлилась по всему телу, и она, кинув на лежанку подушку, пристроилась к теплому боку печки… Любуясь кругом луны, плавающей за окошком, Катька чувствовала себя счастливой. В ее голове, где все всегда было разложено по полочкам, рождались сумасшедшие планы. Она уже знала, что отмоет, причешет Ваську и станет его женой. Ей думалось о том, как хорошо бы не просто привести его в дом, а расписаться в сельсовете, чтобы было все по-людски, чтобы председатель с красной лентой наискосок груди объявил их мужем и женой. Колец теперь уж, конечно, не осилить, где ж взять такие деньжищи, но и без колец Васька все равно бы прилюдно ее поцеловал. И при этой мысли Катька опять почувствовала, как защемило что-то внутри, в самой середочке. Ей виделся счастливый солнечный день — день ее свадьбы с Васькой. Она хотела этого, с мужем-то сошлись не по-людски, свекровь не любила Катьку и свадьбу делать не стала, погрузил он свои вещички на трактор да и переехал к ней. Как непутно пришел, так непутно и ушел. Катька знала, что у них с Васькой все будет по-другому. «Хорошо бы на свадьбу и паразита своего позвать, — думала Катька. — Пусть полюбуется на настоящее бабье счастье». Потом подумала и решила, что паразита звать никак нельзя, люди осудят, да и сам он как нажрется, так все окошки перебьет, того и гляди, что и ей-то голову отвернет — злющий, когда шибко перепьет. И перебирая дальше всех своих гостей, Катька дошла до председателя. Ей казалось, что председателя надо звать обязательно, это придаст свадьбе вес в глазах деревни, да и Ваське, может быть, удастся охлопотать другую работенку, женатому мужику ходить в сторожах и угождать чужим бабам как-то не с руки. «Да только, поди, не пойдет председатель-то, побрезгует», — сокрушалась Катька и лениво потягивалась на лежанке, как большая и сытая кошка. Утром она позвонила бри- гадирке и попросила от- стала по обыкновению визжать, что праздник и нет никого трезвого во всей деревне, что заменить некем и чтобы Катька не выдумывала. Просто она знала, что Катька держится за каждый день и в праздничный, с двойной оплатой день просто так дома сидеть не будет — значит, что-то случилось. Слава Богу, что не начала расспрашивать и выведывать, а то, чего доброго, раздобревшая от ночных мечтаний Катька рассказала бы ей раньше времени и про Ваську, и про поцелуй, и про свадьбу. Она достала из шифоньера не надевавшуюся года три, пропахшую нафталином шубу, шаль с кистями, сапоги, которые ей когда-то еще муж привез из города, ни у кого не было, а у нее были, ему как передовику производства их в придачу к ордену дали. Орден спрятали в шкаф да и не доставали больше, а вот сапоги, поди ж ты, дождались своего часа. Прихорашиваясь перед зеркалом, Катька вспомнила, что у нее нет ни одной помады. Те, что были из девичества, муж в припадке ревности выбросил в уборную, а больше купить она так и не удосужилась, махнула рукой, мол, и так сойдет, и заспешила на остановку. В город приехала рано, знала, что золовка, к которой она приехала на совет, еще спит, прохлаждается, не приученная вставать рано, охает и ахает, долго пробуя ногами холодный пол. Катька не знала, что ей ждать от предстоящего разговора, сердце мучительно сжималось. Хоть и была золовка большой специалисткой в сердечных делах, хоть и меняла ухажеров как перчатки, но Катьке все-таки было как-то боязно открыться ей. Попили чаю, перемыли косточки всем дере- венским, а Катька все еще не решилась рассказать о цели своего визита. Золовка недоуменно поглядывала на нее, мол, ненормальная, что ли, приперлась в такую рань, по такому морозу — зачем? Родственных чувств между ними давно уже не было. Когда до автобуса оставалось каких-то полчаса, Катька все-таки решилась. Выслушав ее сбивчивый рассказ, золовка сказала, что все мужики, конечно, сволочи и верить им нельзя, но уж коль пронзил все тело электрический ток и свербит в самой середочке, значит — это любовь. И тут же показала новое платье, в котором она приедет на Катькину свадьбу. Домой Катька возвращалась ошеломленная. В окне автобуса плясало огромное овальное солнце, на заднем сиденье жеманились девчонки из техникума, но Катька улыбалась своим новым, незнакомым мыслям, не замечая взглядов юных насмешниц. Выскользнув из автобуса, застрочила по скрипучему снегу поскорее домой, чтобы никого не видеть, не слышать, дай Бог, не расплескать привалившее счастье, не вспугнуть то, что золовка назвала уже полузабытым словом «любовь». Она готовила свое сердце к завтрашней встрече с Васькой, понимая, что он один имеет право, встретив ее, сказать, что навсегда ставит крест на ее одиночестве. Она весь вечер кружила по комнате, терла и так блестящую до невозможности полировку, перемывала посуду, любовно расставляя ее по шкафам, застилала постель чистым новым бельем — восьмимартовским подарком младшей дочери. Потом долго крутила мясо и жарила котлеты, понимала, что завтра в ее дом войдет мужчина, а мужчину надо кормить. Ближе к ночи разболелась голова, она кое-как приспособилась и измерила давление, ужаснувшись про себя, приняла таблетку. За окном бесновались собаки, будто шел вдоль улицы конвой и вел какого-то обреченного, Катька даже слышала, как позвякивают кандалы. Звук долго не унимался, мешал уснуть, пока она не поняла, что это стучит об щеколду забытый ею замок. Вышла на улицу, глянула вдоль дороги и заметила, как змеится поземка, раздраженно подумала, что завтра на ферму не выползти будет. Заныли руки, будто волки грызли все суставы — она знала, что так всегда бывает к перемене погоды, и достала из шкафа бутылочку настойки, долго растирала себя, пока не почувствовала, что глаза переполняют слезы и, выплеснувшись, теплыми ручейками бегут по щекам. В короткие минуты забытья ей снились кошмары, будто муж бегает за ней с коромыслом и старается загнать в прорубь, а из проруби скалится Васька и манит к себе посиневшими пальцами. Утром Катька еле встала, плеснула нехотя в лицо пригоршню согревшейся за ночь воды и стала собираться. Уже повязав платок, кинула взгляд на сковороду с котлетами. Нашла газету и завернула пять штук. «Может, надумаем опохмелиться», — подумала про себя, ловя сознанием ускользающую мысль, что эти котлеты для Васьки. Отворив ворота фермы увидела, как ее напарница огрела вилами Ваську, вытянула аккурат вдоль спины, визгливо вскрикивая: «Ишь, кобель окаянный, чего удумал! Иди вон Катьку целуй, а у меня муж законный имеется…» Увидев Катьку, осеклась и начала сердито швырять силос. А Катька, протянув газету с завернутыми в нее котлетами, тихо сказала: «Эх ты! Был Подснежником, Подснежником и умрешь!» И двинув его плечом, прошла к своей группе. Васька испуганно хлопал глазами и, ошалевший совершенно, ничего не мог понять. А и не надо. P.S. Эту историю рассказала мне одна пошехоночка во время веселого застолья. Боюсь, что на другой день она пожалела о своей откровенности, поэтому я, чтобы не смущать ее покой, изменила имя и некоторые детали, оставив главное: неожиданный поцелуй может многое изменить в судьбе женщины, но только если она сама этого очень-очень захочет. Катька не захотела.
