«Леди Бум», свесившись со стекла, тыкалась и тыкалась мне в лицо. Я старалась прилепить ее обратно, но листок упорно отрывался. Никак не хотела висеть на стекле троллейбуса толстушка в костюмчике пятидесятых годов. Назойливо приставала ко всем, кто садился на сиденье рядом. Мало было ей того, что желтые рекламные листочки заслонили белый свет пассажирам восьмого троллейбуса, так, чтобы не отводили они глаза от назойливой рекламы, она еще прямо в лицо тычется. Это раздражало все больше и больше, и возникала ненависть к тем, кто заклеил все окна в салоне глупыми рекламными бумажками, призывающими похудеть и омолодиться. Может, для того, чтобы меньше места каждый пассажир занимал и, молодея, не стонал от усталости, стиснутый плотной массой тел?
И кто решил, что реклама в троллейбусе пользуется спросом потребителя? Уверена, тот, кто принимал решение, никогда не ездил в вонючем салоне с замерзшими окнами, тесно прижатый телами соседей так, что руки не поднять и головы не отвернуть от назойливой рекламной листовки, оповещающей о том, что торговая фирма ждет менеджеров для торговли мебелью. Уверена на сто процентов, что размещение рекламы в троллейбусах и автобусах — нарушение прав потребителя. Я заплатила за проезд и хочу одного — доехать. И совсем нет желания усваивать назойливую информацию рекламных листовок, заплатами закрывших окна. И я в этом возмущении не одинока.
