С высоты птичьего полета Манхэт-тен в Нью-Йорке напоминает на-родное кладбище Игнатовское в Ярославле. Тот самый знаменитый остров в Америке, со взорванными башнями торгового центра. Тогда символ американского благополучия тоже стал кладбищем. Оба местечка находятся чуть в стороне от основного города. И там, и тут дикая перенаселенность. Манхэттен далеко за океаном и простому ярославцу мало о чем говорит. Небоскребы, небоскребы, а я маленький такой. Сижу на Брайтоне как фиш на именинах. Ну, еще Бродвей, статуя Свободы. Нет, не трогает. Игнатовское же — вот оно, под боком, греет душу. Каждый житель города похоронил там если не кого-то из родственников, то непременно с десяток приятелей и знакомых.
МАНХЭТТЕН ПО-ЯРОСЛАВСКИ На кладбище по-американски нарезаны на прямоугольники секторы с цифровым обозначением — 77, 79 и далее по счету. Асфальтовые дорожки похожи на улицы. С севера на юг протянулись якобы стриты, с запада на восток — авеню. Вместо небоскребов громоздятся памятники. Сюда из города живых на вечный покой переезжают ярославцы. Здесь в основном лежат простые граждане — работяги, солдаты, врачи. Те, на ком земля держится. Их скромная лепта ежедневного труда, без пафоса, без фанфар и есть настоящий подвиг человеческой жизни. МЕРТВАЯ СКАЗКА Игнатовское начинается задолго до появления на горизонте первого могильного креста. Автобус 23-го маршрута доезжает до конечной остановки, и глаза режет от искусственных цветов, стеной перегородивших пространство. Над этим полыхающим неживым убранством висит название ресторана — «Заволжье». Прежде он именовался «Лесная сказка», кажется. Вот уж где была веселуха с замогильным душком. Блестящая идея — отгрохать увеселительное заведение у дороги на кладбище, в двух от него шагах. Действительность взяла верх над позицией румяных жизнелюбов. Со временем русалки на ветвях и кот ученый уступили место вещам реальным, крестами маячившим на горизонте. «Заволжье» звучит как Зазеркалье с мрачным отзвуком потустороннего мира. Лучшего места для поминок найти трудно. Только тут выпячивается оборотная сторона веселья с кондовым пафосом заслуг, включающих примерное поведение покойного и изготовление им на досуге кормушек для птиц. Но человека нет. Что может быть неоспоримее факта смерти. Остальное призрачно, победы сомнительны, достоинства подлежат переоценке. НАС «МЕРСЕДЕСОМ» НЕ ВОЗЬМЕШЬ За сосновым бором взору открывается огромное пространство, плотно забитое могилами. Не видать конца и края, только синь сосет глаза. Приехали, Игнатовское. Опять задранные ввысь широченные топчаны с цветами на въезде и на каждом перекрестке. Интересуюсь расценками. Куцый цветочек можно купить за два рубля, композицию а-ля еловый венок — за сто. Гибкость цен диктует рынок. В посетительный день, как-то: на Пасху, родительскую субботу или там Радоницу, товар уходит влет. Только успевай из сумок доставать. А на могилке стоит памятник. Обычно это незамысловатая плита с фамилией и двумя датами через черточку. В этот короткий штришок и уложилась вся человеческая жизнь. Черточка вмещает в себя от нескольких месяцев до нескольких десятков лет жизни. Кому сколько отпущено. Соответственно, и памятники разные. И все же неуловимую схожесть диктует социальный статус покойных. Здесь редко встретишь громадные, словно со стройки, плиты с портретами в полный рост, на которых набыченный усопший вертит на пальце ключи от «Мерседеса». Нет гранитных монументов, рубленных рукой местного Церетели. Содержание кошелька, оно определяет форму. Не в роскоши дело. Вот над могилой на длинном шесте укреплена шоферская баранка. Здесь лежит Григорий Дмитриевич, отмахавший на этом свете 70 лет. Наверное, лет 50 из них он крутил эту самую баранку, и каждое новое поколение в гараже называло его батей. Дмитрич, ручаюсь, был непререкаемым авторитетом, к нему шли посоветоваться и получали ненавязчивый ответ. После работы он мог с товарищами выпить и поговорить за жизнь без трепотни и занудства. Теперь они находят его пристанище по этому рулю, который словно говорит: мол, все в твоих руках, будь рулевым своей жизни. Батю помнят, под столиком у шеста лежит пустая стеклотара. ОТДЫХАЙ, ЖИВОПИСЕЦ Пожалуй, нет такого человека, который, придя на кладбище, не проявил бы любопытства и не стал бы глазеть по сторонам, всматриваясь в фамилии, даты и лица. Хотя бы здесь поэтика пробивает бытовщину и дает себя почувствовать даже самым толстокожим. Человек невольно отстраняется от повседневной суеты и с удивлением обнаруживает, что кроме бизнеса и политики в окружающем мире присутствует некое иное состояние. Есть в этом и подсознательное самоутверждение в превосходстве живого над покойником. Вот ведь жил человек, и, судя по ограде и мрамору, жил в достатке. Ага, умер в 67 лет, ничего с собой не взял. А я вот хожу, дышу и, как это у вулканов — уже не извергаюсь, но дым еще идет иногда. И сразу житейские проблемы уходят на задний план, а на передний выдвигается чувство глубокого удовлетворения. Наверное, Третьяковская галерея не имеет столько портретов, сколько их на Игнатовском. Живописец воплощал образ кистью. Со временем краски на картинах потрескались и пожухли. Одинаково тленны создатель и его произведение. Технология изменила подход к предмету. Холсту пришлось потесниться на пьедестале и дать место металлу и мрамору. Экспозиции на камне, как всепогодный бомбардировщик ТУ-16, выдерживают жару и холод, снег и дождь. Лет через сто по ним можно будет изучать историю, и какой-нибудь продвинутый аспирант напишет диссертацию на тему: «Социальные сдвиги, отраженные в ярославском кладбищенском портрете конца 20-го начала 21-го века». Ни одного бесшабашного или отрешенного лица. Даже сквозь печаль сквозит забота о хлебе насущном. Наверняка появятся первые коллекционеры и аукционы, подобные «Сотби». А пока ходи, любуйся. Сегодня за погляд денег не берут. О чем-то задумался на мраморном портрете доктор Терпигорьев. Словно художник застал его после тяжелого дежурства и таким решил донести его образ до потомков. Да, доктор, сегодня ярославским медикам легче не стало. Если что и внушает оптимизм, так это рост рождаемости. Лет через пятнадцать-двадцать Ярославль, должно быть, заметно помолодеет. КЛЕЩИ ПРЕДПОЧИТАЮТ ЖИВЫХ Игнатовское утопает в траве. Дальше третьего-пятого ряда с дорожки ничего не разглядишь. Тут вам не стриженый газон американского кладбища. Обычай не тот. Зато и местовые деньги на два порядка ниже. Или вот в Греции, например, где все есть, нет только места под захоронение. Там так повелось: полежал в земле лет десять — дай другому полежать. Хотя богатые граждане предпочитают хранить останки в семейных склепах. Другие всю жизнь копят не на пенсию и обеспеченную старость, а на участок земли на местном кладбище. Ярославцам подобные заботы неведомы. Велика Россия, в канаве не бросят. Казенное захоронение обходится налогоплательщикам примерно в тысячу рублей. Деклассированные горожане вовсю этим пользуются. Повсюду из кладбищенских зарослей торчат таблички — «Осторожно, клещи». Это те мелкие твари, которые могут способствовать вашему досрочному прибыванию на Игнатовское ногами вперед. Вообще-то среди могил с их подземной действительностью предупреждение о клещах звучит неким диссонансом. Уместней было бы заострить внимание посетителей на червях, что ли. СОБЛАЗНЫ ДОННЫ АННЫ На пятачке перекрестка в рядок стоят надгробия на продажу. Изделия выглядят довольно эстетично. Да и по цене доступны, так как дело поставлено на поток. Железобетонный крест напоминает католический. Думаю, что для окупаемости поточного производства в город придется завозить католиков со всей Центральной России. При ближайшем рассмотрении проглядывает нижняя косая перекладина — на поверку крест оказался православным. Надгробие с рельефной лепкой матроны с крестом вызывает противоречивые чувства. Свободный балахон облепил выпирающие во фронт бедра и грудь скорбящей. Отошедшему в мир иной женолюбу и сибариту такой памятник в самый раз. Предмет вожделения будет преследовать покойного и по ту сторону реальности. Или надгробие можно расценить как прямой намек лицам мужеского пола из окружения безутешной вдовы. Пушкинский дон Гуан без ума был от одетой в траур донны Анны. История, правда, не имеет хеппи-энда. Да ведь сколько воды утекло! Можно дерзнуть по истечении срока давности… КУДА ДЕВАЛСЯ БОМЖ У подножия пока еще безымянного надгробия развалился на солнышке игнатовский пес. Он поднимает голову, и в слезливых глазах его читается человеческая печаль умудренного бытием живого существа. Собак здесь десятка полтора бегает. Постоянных обитателей среди них гораздо меньше. Кормятся чем Бог послал. По устоявшемуся обычаю наши люди несут на могилу все, что можно съесть. Собаки до отрыжки уплетают пирожки да яйца, еще и бомжам остается. Один такой из бездомного племени даже жил в Игнатовском, как Диоген в бочке. В металлической емкости для воды. Днем бродил туда-сюда — где перекусит куском с земли, а где и стопку махнет. Народ у нас сердобольный, с незапамятных времен любит привечать убогих. На ночь мужик залезал в свое убежище через верхний люк, словно подводник в лодку, и спал безмятежным сном на задрипанном матрасе. Твердил, что бояться надо живых, а не мертвых. Наши поиски гражданина с кладбищенской пропиской результата не дали. Может, отъелся, окреп и подался в лучшие края. Надолго ли вакантно хлебное место? АНГЕЛЫ С КУПОЛАМИ Луковка церковного купола с крестом возвышается среди однотипных прямоугольников. Прямо часовня под открытым небом. Так близкие хранят память о Валентине Васильевне, которая прожила на белом свете 82 года. Видать, до последнего дня хранила веру старушка, раз заслужила такое редкостное надгробие. Вообще, с середины восьмидесятых церковная тема в ярославских захоронениях начинает особенно ярко проявлять себя. С крахом тоталитарной системы число атеистов заметно поубавилось. После долгого поклонения звезде горожане обратили внимание на крест. Над могилками Варвары Георгиевны и Екатерины Александровны чьи-то умелые руки соорудили уже настоящую часовню — на четырех столбах с куполом и крышей. Внутри по бокам две лавочки. На деревянном кресте прописаны слова молитвы. Зайди, путник, отдохни в тени. Игнатовское за день не обойдешь. Помяни старушек добрым словом. Метров на семь взмывает ввысь металлический столб с крестом над могилами Галины Ивановны и Михаила Юрьевича. Молодой человек был если не внуком, то поздним ребенком. Ушел из жизни рано, в двадцать три года. За решетчатой оградой с арочным входом и высоким крестом притаилась трагедия. Здесь много могил, которые хранят горечь преждевременной утраты. Часто попадаются детские надгробия. Вот стоит крошечный памятник. Аккуратный, почти игрушечный. Женечке было всего семь месяцев. Ангелок на ее мраморной досочке, наверное, выглядит взрослей, чем она была при жизни. На камне притулился резиновый зайчик, которому не суждено попасть в детские ручонки. РАБОЧЕЕ МЕСТО ПОЭТА Наверное, только жгучее желание познать предмет изнутри заставило меня обратиться к человеку, отведавшему кладбище на собственной шкуре. Андрей Суворов, поэт и музыкант, рассказывает, что детей хоронить просто не мог. У него за плечами три года работы в кладбищенской конторе, где приходилось могилы копать, гробы туда опускать и зарывать. Хлеб художника легким не бывает. В ту пору лопату в руках он держал чаще, чем гитару, с которой колесит по городам и весям. Привык ко многому, но только не к похоронам детей. Маленький, словно макет настоящего, гробик, юное личико покойного и кукла или плюшевый мишка в ногах. Андрей не брался за такие заказы. Зато какое отдохновение наступает, говорит он, когда копаешь могилу на старом кладбище, где-нибудь в Песочном, Чурилкове или на Туговой горе. Подхоранивают везде. Места, по определению человека творческого, очень поэтические. Поэтому работать лучше одному, чтобы родственники над душой не стояли и напарник своим матом не отвлекал от высокого строя мысли. Кругом все заросло зеленью. Выберешься наверх, малины кладбищенской поешь. Вокруг открывается чудный вид. Вот этот пригорок — чистый речной песок. Так и видно, как ледник шел, тащил с собой всю эту массу, таял и оставлял то там, то сям песчаные холмы, валуны, щебень. ОСТАВЬ СКЕЛЕТ В ПОКОЕ На старых кладбищах копали постоянно натыкаются на останки. На Леонтьевском прах идет везде. Там уже трижды хоронят в одном и том же месте. Андрей говорит, что на Туговой горе приходилось за раз натыкаться на два-три гроба. Многие из них с металлическими ручками, то есть хоронили еще при царском режиме. Потрогаешь железо, а оно в руках рассыпается. Доска отваливается, и из ниши сбоку в свежую яму выпадает скелет. С другого края тоже сыплются то ли ребра, то ли кости берцовые. Диггеры, которые ползают по канализациям и раз от разу натыкаются на людские останки, утверждают, что кости трогать не следует. Они излучают некроэнергию, которая с человеком может сыграть злую шутку. Андрей ничего такого не замечал. Может, оттого, что и в мыслях не держал дурных намерений. Копаль в основной могиле делает еще одну яму и туда складывает содержимое потревоженных захоронений. Однажды колдун предлагал Суворову деньги за череп. Дескать, ты только принеси — и баксы твои. Андрей отказался. Вопрос убеждений и веры. А ведь кто-то приносит. Черепов столько, что хоть сумку ими набей. И никакого контроля. КИСЛОТНО-ЩЕЛОЧНОЙ БАЛАНС СНАРУЖИ И ВНУТРИ Однажды на Туговой горе, слева от входа в церковь, ближе к оврагу, Суворов наткнулся на яму, забитую черепами. Их там было одиннадцать. Он говорит, что не такие уж и старые, желтые зубы на месте. Один оказался вскрытым устаревшим способом: черепная коробка распилена сверху, ровно по кругу. Сегодня вскрывают иначе, пилят только с боков. В той же стороне кладбища Андрей копал могилу архиерея, чтобы родственницу к нему подхоронить. И вот дошел до проваленных досок крышки. Это из-за них холмик наверху оседает, когда они со временем складываются. А в первую очередь гниют гвозди. Когда копаль открыл полусгнивший гроб, взору предстал упокоившийся архиерей. Его одежда полностью сохранилась, борода и волосы на месте. Казалось, он смотрит и видит, что происходит вокруг. Только пустые глазницы подтверждали реальное состояние служителя церкви. Ткань не обнаружила признаков ветхости и даже не порвалась, когда останки пришлось перекладывать. Кости остались в том же месте. Слава Богу, не в Греции живем и умираем. Позже один археолог растолковал поэту Суворову, что к чему. Почему металл гниет, а кости — нет, почему полотно остается в целости и сохранности, и порой даже труп десятилетиями лежит, не торонутый тленом. Все зависит от кислотно-щелочного баланса. В первую очередь почвы. Ну и покойника, конечно. Накачанный формалином и прочими консервантами, он долго не подвластен гниению. ИСТИННЫЙ МОГИЛЬЩИК НЕ ПЬЕТ И НЕ РЖЕТ Могильщику, по мнению Андрея, следует иметь ритуальное лицо. На нем должно читаться выражение сдержанной скорби и ни в коем случае не мук похмельного синдрома. Настоящие копали, которые уже устоялись, походя не пьют. У каждого подспудно вырабатывается определенная философия. Главное, уметь укрепиться и быть вне материала. Иначе горе посторонних тебя сомнет, как фантик. А что касается надгробий, то люди порой интересуются ими в чисто меркантильном плане. Андрей напомнил, что могильными плитами с кладбища на Туговой горе вымощен пол Московского вокзала. Для советского времени явление ординарное. По логике материалиста, чего добру пропадать, хорошая еще плита, а ну, давай ее в дело. В Крыму, например, многие дорожки были выложены татарскими надгробиями. В какую сторону там нынче повернулась ситуация, неизвестно. Крым остался за границей. А с Московским вокзалом станет ясно, когда его откроют после ремонта. Может, там сменили не только кровлю, но и пол. Сколько можно попирать ногами предков. Фото Виктора ОРЛОВА.
