Николай Александрович Лебедев 28 ноября отметит свое восьмидесятилетие. Он ветеран войны, ветеран труда и вправе называться ветераном «Золотого кольца». Николай Александрович и его супруга Валентина Александровна на протяжении тринадцати лет — с первого номера — хранят верность нашей газете.
Николай Александрович сам позвонил в рыбинский кор- пункт: — Интересуетесь интересными людьми? — спросил он. — Конечно. — Тогда приглашаю в гости. Радушная хозяйка Валентина Александровна Никанорова, с которой он душа в душу прожил почти сорок лет, накрыла на стол. К закускам и пирогам подала настойку. Натуральную. Яблочную. Покупной сидр с ней не сравнится. Хозяин потчевал, но к еде не притрагивался. У него строгий распорядок дня с обязательной диетой. — Может, до ста лет и не доживу, но помирать нам рановато. Поэтому за здоровьем слежу, — объяснил Николай Александрович. Для восьмидесяти без малого лет Лебедев выглядит молодцом. Правда, передвигается с палочкой. Но не вследствие старческой немощи, а по причине фронтового ранения. С девятнадцати лет у него отметина на правой ноге от разящего металла. Николай Александрович рассказал и о войне, и о предвоенном житье, и о жизни после войны до сего дня. Его биография — повесть о настоящем человеке. КАК ЛЕБЕДЕВ БЫЛ ТОМОМ СОЙЕРОМ Я из зоны затопления. Из Иловни, что покоится на дне морском. В дворянской усадьбе Мусиных-Пушкиных до затопления располагалась начальная школа, где я окончил четыре класса. Отсутствие обуви не мешало тянуться к знаниям. До снега ходил в школу босиком. Распутицу пережидал дома или, если простужался, в больнице. Снег ляжет — обувал валенки, и в них — до весенней распутицы. Подсохнет грязь — опять в школу босиком. Любовь к литературе мне привил журнал «Безбожник». На все село из 34 домов только одна семья выписывала печатное издание. Меня там привечали. Они читали при свечах, а я слушал. Все в Иловне было пропитано духом культуры. Даже в то противоречивое время были люди, которые ценили и берегли былое. В усадьбе висели картины замечательных художников. Особенно мне запали в память полотна Айвазовского «Девятый вал» и «Ночь на море». Учителя нас предупреждали строго-настрого: «Не трогайте грязными руками, не пачкайте». Картины сохранили, а потом передали в Рыбинский художественный музей. В Рыбинск наша семья: отец Александр Григорьевич, мать Мария Михайловна, я, мои сестры Анна и Валентина перебрались в 1934 году. В 1936 году на улице Братства (ныне — улица Бадаева) восстановили заново наш дом, перевезенный из Иловни. Переселенцам выплачивали компенсации за жилье, даже за оставленные фруктовые деревья платили. Многие, как и наша семья, дома раскатывали по бревнышку, плотили и сплавляли вниз по Мологе и Волге на новое место жительства. Расскажу, как я был Томом Сойером, а мой друг Толя Киряев — Гекльберри Финном. Было это в августе 38-го года. Вместе с Толей, отец которого был начальником лагпункта, мы поехали в Леонтьевское вместе с сотрудниками лагпункта и заключенными заготавливать дрова. Они их составляли в плоты для своих нужд, мы — для себя. Толя не умел делать плоты. Поэтому я себе плотил и ему помогал. Вереницу плотов тянул за собой катер. Наши два плота причалили сбоку. Я хоть и был мал, но понимал, что их растреплет на первом же повороте. Я взрослым об этом говорю, они же от меня, пацана, только отмахиваются, не слушают. Вышло, как я и говорил. Нас в заводи прижало на мели, плоты затрещали. Мы с Толей спешно обрубили канаты и отчалили прочь. Решили самосплавом идти. Из дверей сделали на плоту будку, набросали туда сена. И поплыли. Сначала на перекате возле Иловни догнали наш катер с плотами. Они там надежно застряли. Поэтому вышло, что мы самосплавом быстрее их прибыли в Переборы. На все про все ушло четыре дня и три ночи. Я как раз успел к началу занятий в школе. ГОТОВ К ТРУДУ И ОБОРОНЕ Работать я начал в 1939 году. Отца списали с парохода по причине «куриной слепоты». Он стал плохо видеть ночью. А какой же рулевой с плохим зрением? Сначала на пару работали на ГЭС на реке Шексне. Нам выделили лошади, и мы возили дрова из пригнанных плотов на Переборский лесозавод. Весной 40-го года нас перевели туда работать. Отец стал бригадиром, а я хватчиком — так называлась рабочая специальность. Началась война — я сразу пошел на повышение. Отца и всех других рабочих призвали в армию. И остались на лесозаводе два пацана — я, мой товарищ Борис Милицын, дедушка-пенсионер, инвалид и слепой. Но выполнять план требовали неукоснительно. Осенью 41-го года из Москвы пришла телеграмма: срочно нужны дрова. Начальник завода говорит мне: — Ну, молодой бригадир, формируй плоты с дровами для столицы. К концу сентября мы справились с заданием — плот подготовили. За это мне даже дали премию — сапоги-краги. Их я захватил с собой, когда добровольцем пошел в армию. Мне было семнадцать лет. Но выглядел я вполне представительно. Рост — метр восемьдесят два сантиметра. В Рыбинском военкомате при мне был только один парень, оказавшийся чуть выше меня. Я даже стеснялся своего роста. Зато в школе это учли, когда меня, ученика 6-го класса, направили на курсы противовоздушной и химической обороны. Эти курсы я окончил на «отлично», знал все марки немецких самолетов, средства противохимической и противогазовой защиты. В августе 41-го года Борис Милицын подбил меня сходить в военкомат: — Что мы с тобой дурака валяем? Пошли воевать. Пришли. Подали заявления: мол, хотим идти в армию добровольцами. Заявления приняли, нам же в военкомате сказали: — Ступайте. Когда потребуетесь — пригласим. В конце октября я получил повестку из военкомата. Никого не смутило, что мне не было восемнадцати лет. Там сочли, что к военной службе я готов. МЫ УЧИЛИСЬ ПОНЕМНОГУ ЧЕМУ-НИБУДЬ И КАК-НИБУДЬ 31 октября нас, двести гавриков, отправили из Рыбинска в пешем строю. Навсегда я запомнил этот поход защитников Родины. Всю ночь шагали до Тутаева. Там переправились на левый берег и опять пешком до Ярославля. Надеялись, что на привале нас накормят. Какая там кормежка! Что взяли из дома, то и ели. Повезло тем, кто положил в вещмешки побольше продуктов, догадался прихватить ложку, миску, кружку. Ну а что можно было ожидать от голодных мальчишек? В Костроме даже предупреждали: — Идет бригада рыбинских призывников. Торговых точек не открывать. В Солигаличе, где нас держали две недели, местные жители взвыли, когда пошла волна краж. Нас срочно перевели в Галич. Там вымыли в бане, погрузили в эшелон и отправили по железной дороге на восток. Доехали до Котельниц, что между Горьким и Кировом. Там военный обратился к нам: — Кто на фронт торопится? Из строя вышли 36 человек. Остальные уехали на Дальний Восток, а нас отправили в Горький и оттуда в военные лагеря в Гороховец. Это был городок в сосновом бору. Мы жили в землянках по 200 — 300 человек. Вместо печек были большие металлические бочки. Нар не было. Спали на еловом лапнике. От двенадцати человек назначали одного старшим. Меня назначили старшим. Пошел я со своими архаровцами получать хлеб и горячее. Мне дали под щи тазик, с какими обычно в баню ходят. Устроились за столом, сколоченном из досок. На столе наледи из капусты и картошки. Как начали есть, так и поняли, откуда они. Ложек не выдали. Одни макают в щи хлебом, другие лезут туда руками. Не столько съели, сколько пролили мимо. Мороз прихватил — вот и наледи. А уж как нас вши донимали! Снимешь шапку, тряхнешь рукавом — вши в разные стороны летят. В Гороховецкие лагеря приезжали отовсюду представители воинских частей. Пришел к нам в палатку капитан: — Молодцы, мне нужны самые храбрые и умные. У меня солдат не ошибается. Ошибся — его не будет. Я слишком умным себя не считал, но и трусом не был: — Запишите меня. Так я попал в полковую школу саперов. Там нам выдали обмундирование. Я получил ботинки 43-го размера, а мой размер был 45-й! Поверх теплого нижнего белья носили кавалерийские курточки с воротником-стоечкой и разрезом сзади. Хорошо шапка была зимней. Потому что конец ноября — декабрь 41-го года отличались лютыми морозами. А занятия проходили на свежем воздухе. Я отморозил пальцы на ногах. В январе 42-го года безо всяких экзаменов нам присвоили звание командиров отделения — и в эшелон. В Коломне хорошенько помылись в бане паровозоремонтного завода, получили настоящее теплое обмундирование — и на Калининский фронт. «РОМАШКИ» НА СНЕГУ, МЕДАЛЬ НА ГРУДИ Я благодарен капитану Усенко за военную науку. Нас в полковой школе саперов с грехом пополам научили распознавать, устанавливать и обезвреживать советские мины. О минах противника мы и понятия не имели. Доходило до маразма. Немцы сбрасывали с самолетов на наши позиции зонтичные мины на парашютах. Коснется такая мина земли, стабилизаторы приводятся в боеготовность, и она становится отдаленно похожей на ромашку. Дотронешься до такой «ромашки» — взрыв. Однажды бойцы с великой осторожностью принесли такую мину к штабу саперного батальона. Вышел комиссар батальона, оглядел ее и не придумал ничего другого, как расстрелять мину из пистолета. А радиус поражения у нее был большой. В общем, мина взорвалась, и осколками убило комиссара и трех бойцов. Капитан Усенко учил нас распознавать и противотанковые, и противопехотные мины противника. Его наука многим спасла жизнь. Однажды, было это в марте 42-го года, пошла наша группа устанавливать мины на территории противника. Это были металлические мины ТМД-3. Наедет на нее танк — и гусеница долой. Вшестером, я — командир отделения, перешли мы линию фронта. Вырубили топориками ямки, установили шесть или семь мин на дороге. Составили карту минирования. Пока долбили ямки, пока устанавливали мины, стало светать. Я прикрывал отход группы. Они-то удачно вышли к своим. Я отстал и уже засветло выбирался. Поэтому буквально уползал от немцев под огнем. На следующую ночь меня опять снаряжают в поход за линию фронта устанавливать мины на той же дороге. Попробовал отбрыкаться. — А кто же лучше тебя знает, где уже установлены мины? Со мной пошел лейтенант. Вышли мы на ту дорогу. Гляжу, а наши мины все на виду. Мартовское солнышко пригрело, лед подтаял, и они оказались на поверхности. Пришлось их заново закладывать и плюс дополнительно мины ставить. Справились. Вот за этот поход в тыл врага и минирование я был награжден медалью «За боевые заслуги» Наградили меня и бойца Курицына. Ребята смеялись: — Наших птичек наградили. Для меня награда обернулась также назначением комсоргом батальона. Хотя я не был комсомольцем. Но чего только на войне не случается. У КАЖДОГО СВОЙ АНГЕЛ-ХРАНИТЕЛЬ Меня принимали в партию в октябре 1942 года. Появилось пополнение, артисты стали приезжать. Это верная примета перемен. Наши части кочевали по фронту почти не таясь. Так мы вводили немцев в смущение. На Волге под Сталинградом решалась судьба войны. И своими «прогулками» мы приковывали внимание противника. Немцы, ожидая наступления, не решались снимать войска и перебрасывать их к Сталинграду. Я получил задание разведать минное поле на нейтральной полосе. Послали меня одного, хотя полагается направлять не менее двух саперов. Спрашиваю пехотинцев: — Где тут минное поле? — Не знаем. Где-то там. Спрашиваю о том же артиллеристов. Тоже не знают. Или кто-то где-то видел мины, но пойти и показать — отказ: — Тебя послали, ты и иди. Так бестолково потратил четыре дня. Видимо, наши командиры наконец-то сообразили, что не дело сделали, отправив меня в одиночку. Прислали отделение саперов: — Нам сказали, что ты обнаружил минное поле. — Теперь вместе с вами точно найду. Нашел… Неподалеку от огневой точки я обнаружил «спотыкачи» — рамы с проволокой, предназначенные для задержки атакующей пехоты. «Спотыкачи» — спутники минных полей. И я в этом вскоре убедился. Перебрался через них, шагнул — и весь в пламени полетел на луну. Еще успел подумать: — Знает ли мама, что я умираю. Очнулся в гнезде пулеметчика. Молодцы, ребята, не бросили меня, увидев, как я подорвался на мине. Вынесли. Покалеченную ногу перетянули жгутом. Доставили меня в крестьянскую избу, где размещался медсанбат. Сняли жгут. Дали нюхнуть хлороформа. — Считай… Начал считать. Мысли путаются. Что со мной будут делать врачи? Проснулся в большой палате на 15 коек. Рядом сидит солдат-санитар: — Здоров же ты спать, — улыбается. А я силюсь голову приподнять. Вижу пальцы правой ноги. Значит, ногу мне оставили. И то ладно. 8 ноября мне вручили партбилет. И вскоре отправили в тыл. В марте 1943 года меня комиссовали, дав третью группу инвалидности. ПРИЗВАНИЕ — ПЕДАГОГ По возвращении домой мне дали самую маленькую пенсию. На такую не прожить. Стал искать работу. Не думал, не гадал, что имею педагогические задатки. В Рыбинске на улице Сакко и Ванцетти был детский приемник. Ох измучились воспитатели с детками, хлебнувшими лиха. И нужно было туда доставить дрова. Капитан катера уговорил меня помочь подогнать плоты с дровами. Но при подходе к берегу он не рассчитал и попал на мель. Осерчал: — Пропади пропадом эти дрова. Я же пошел к директору детского приемника и попросил дать ребят покрепче. Так как до войны с плотами имел дело, то самосплавом их доставил к берегу. Соорудили настил и по нему по бревну с помощью крепкой проволоки перетаскали дрова на берег. Директор приемника предложил мне работать у него. — У меня же нет педагогического образования. — Но ведь дети пошли за тобой. В школе я занимался в драмкружке и как-то играл роль директора. Надо же, стал педагогом по жизни. Но прежде была работа в горкоме КПСС инструктором, учеба в партшколе, в пединституте. В Рыбинском педагогическом училище, будучи сам инвалидом, в качестве преподавателя физкультуры готовил гимнастов. С 1951 года работал в школе-семилетке в поселке ГЭС. Без похвальбы скажу, горжусь тем, что она вышла на первое место среди школ-семилеток по физкультурной работе. Николай Александрович Лебедев выложил на стол стопку грамот и дипломов, свидетельства о награждении орденами, медалями и памятными знаками. За тот подвиг по разминированию минного поля его никак не отметили. Однако спустя сорок лет после Победы он заслуженно получил орден Великой Отечественной войны I. Его педагогический труд, а в активе Лебедева работа директором в четырех вечерних школах, отмечен званием «Отличник народного просвещения», медалью «Ветеран труда». Недавно стало известно, что Владимир Иванович Шаров, один из его учеников в школе поселка ГЭС, удостоен звания «Народный учитель». — Это для меня тоже награда, — Николай Александрович Лебедев искренне счастлив.
