Как мы уже сообщали, в День согласия и примирения Ярославль посетил известный телеведущий, а ныне активный член КПРФ Сергей Доренко. Сергей Леонидович приезжал в наш город на праздничный митинг и пообщаться с ярославскими коммунистами, однако в интервью нашей газете не отказал.
Я СЕЙЧАС езжу по регионам, встречаюсь с людьми. Только что вернулся из Ставропольского края, очень мне там понравилось, особенно в станицах. — Вы баллотируетесь куда-то? — Самое интересное, что нет. Хотя мне никто и не верит. — Зачем вам тогда встречи с народом, с общественностью? — Нравится. А потом, я член КПРФ. И я езжу и помогаю партии как могу, потому что это входит в мои представления о корпоративности. Коммунистическая партия должна победить. Но среди коммунистов и среди сочувствующих партии очень много людей отчаявшихся, пришедших в уныние. Я езжу и встречаюсь с этими людьми, чтобы поддержать их, чтобы вдохнуть в них уверенность в победе. — Вы всегда были коммунистом? — Я сейчас член КПРФ. А коммунистом был с 1988 года до развала Гостелерадио в 1991 году. — А как же демократические воззрения, о которых вы вещали с телеэкрана на всю страну? — Должен признаться честно, что я с огромной надеждой встретил 1991 год, как, наверное, большинство из нас. Ведь те преобразования, которые были объявлены Михаилом Горбачевым с момента перестройки, никак не шли. Было ощущение затхлости, застоя, и видно было, что страна никуда не идет. Какое уж там ускорение! И вообще, было такое чувство, что перестройку Горбачев объявил зажмурившись, и делали ее зажмурившись — по-мужски: глаза закрыл и прыгнул — и будь что будет. Авось как-нибудь обойдется. Так и перестройку объявили с закрытыми глазами в надежде, что куда-нибудь вынесет. Мне казалось, что нужно волевое решение, и тогда все пойдет. Вот с такими мыслями я жил в 1991 году. Одновременно меня стали смущать разговоры о том, что в период перестройки часть населения не сможет адаптироваться и вписаться в рынок. И я ходил и, как журналист центрального телевидения, у всех спрашивал: а что же будет с теми людьми, которые действительно не смогут адаптироваться и вписаться в рынок? Никто мне ничего не мог толком сказать, все только говорили, что как-нибудь обойдется, выплывем. А я говорил: так, может, сразу часть населения, тех, что не смогут адаптироваться к рынку, отправить в газовые камеры? Все отвечали: ну зачем же так сразу, ведь для нас главное сейчас — чтобы возврата к прошлому не было. А потом, как человек, много читающий, я задумался о том, что значит нефтяная экономика страны. Есть подсчеты специалистов, которые показывают, что сама нефтяная экономика нашей страны, то есть нефть и то, что вокруг нее, способна обеспечить жизнь 60 — 80 миллионов наших сограждан. Речь идет не только о нефтяниках, но и о тех, кто работает на них. Ведь нефтяникам нужна одежда, обувь и так далее. А все остальные со своими коровами, со своим сельским хозяйством получаются как бы лишними. То есть выходит, что все сограждане, не связанные с нефтью, не нужны и обречены на смерть. Но мы же считаем себя единой политической нацией, значит, не должны такого допускать. Идет процесс глобализации, и в мы в нем глобализируемые. Глобализация не может быть одинаковой для всех, в ней есть активная сторона и пассивная, так вот мы — пассивная. Это страшно, и мы не можем этого допускать. Но правительство идет на это. Вместо того чтобы осваивать свою территорию, мы осваиваем Соединенные Штаты, покупаем футбольные клубы в Англии. Понятно, что свою территорию мы не удержим. Мы потеряем половину населения, и ясно, что станет с нашей территорией. — Сергей, вы были талантливым журналистом, что вас заставило заняться пиаром? — Каким пиаром? Не пойму, при чем тут пиар? Я просто поверил человеку, который отвечал моим чаяниям. Этим человеком и был Путин. Я вам честно скажу: четыре года назад я совершенно открыто и, главное, совершенно искренне поддержал Путина и абсолютно этого не скрывал. Мне сейчас забавно слушать, что будто все то, что происходило четыре года назад, придумал я. На самом деле это мы вместе с Владимиром Владимировичем Путиным придумали. Я лично стоял на высотке и видел, что происходит в Чечне на самом деле. И я говорил: только ковровые бомбардировки Чечни, мы должны войти в Чечню, мы должны ее отутюжить! Да, я уговаривал Путина на это согласиться. Путин говорил мне: а вы, Сергей, попробуйте это сказать с экрана, посмотрим, как народ отреагирует. Каждые две недели у меня в программе было интервью с Путиным. Моя позиция была яростной. Я понимал, что все кладу на чашу весов: и свое журналистское имя, и свою безопасность. Так что я не знаю, пиар это или не пиар. Я сказал себе, что не вижу смысла жить в России, если нас постоянно пугают отрезанными головами и героином. Да, я верил тогда Путину. А кто не верил? И верил, что удастся решить вопрос с Чечней. Не удалось, к сожалению. — Сергей, ходили слухи, что вы хотели стать депутатом, чтобы узаконить черный пиар. — Я не знаю, что такое черный пиар. Я просто показывал, кто такие есть на самом деле Лужков и Примаков, которые открыто боролись против Путина. Я показывал, как Лужков вместе с Ельциным в 1996 году, обнявшись и качаясь, шли по Васильевскому спуску. Лужков, смахивая пот, кричал: «Россия! Ельцин! Победа!» или: «Россия, Ельцин — наше будущее!» В то время медики говорили о болезни Ельцина, называли это стенокардией. А я же видел, что на самом деле Ельцин пьет, называл его болезнь лгустенокардией. Я первым открыто сказал об этом, и меня выгнали с работы. Когда Ельцин то пил, не приходя в сознание, то лежал в больнице, Лужков был доволен. Парадокс, но с каждым годом Ельцин себя чувствует все лучше и лучше, и в 1999 году Ельцин себя чувствовал лучше, чем в 1996 году, но Лужков стал кричать, что у нас больной президент. И я задал Лужкову только один вопрос: «Юрий Михайлович, это ваша искренняя позиция?» Что тут началось! Лужков понес на меня, он кричал: я Доренко разорю, я подам на него в суд, я на одном гектаре с ним… не сяду, и еще много других выражений я услышал, которые мне повторять неловко. Я говорил: почему у нас слово «семья» применимо только к Ельцину? У Лужкова в точности такая же семья. Лужков кричал: «Доренко лжет, единственный партнер жены в бизнесе — это ее брат». Но это неправда. — Сергей, а вам обидно, когда вас называют информационным киллером? — А меня так называют? Но я не киллер, я информационный камикадзе. Мне тащили папки с документами против Лужкова, и я их даже не успевал прочитывать. Жить в городе, где все схвачено Лужковым, его семьей, где все подчинено ему… А я остался один на один с Лужковым и его городом. Каждую неделю меня атаковал мэр, у которого 100 тысяч своих милиционеров, свои суд, ФСБ, своя прокуратура и миллиарды долларов. Я остался один-одинешенек против этой машины. И Путин меня тогда не выручил. Но я чувствую меру ответственности за то, что Путин пришел к власти. И не жалею о сделанном. Никогда ни о чем не жалею, хотя живу и поступаю всегда спонтанно. Я столько раз терял работу, чаще всех других журналистов. Из-за своих разоблачений терял работу. Когда Грачев в 1994 году сказал, что у нас в Чечне нет пленных, я поехал туда. И снял всех пленных, и каждый из тридцати человек назвал свое имя и передал матери, что он жив. А меня отстранили от работы. Я всегда поступаю неумно. Никогда не извлекаю выгоды из своего положения. После победы Путина на президентских выборах я мог извлечь свой куш и потребовать награды, а я опять потерял работу, потому что сделал сюжет про Видяево, где живут наши подводники, в том числе и семьи тех моряков, что погибли на «Курске». Поехал туда и выложил на экран все, что говорили жены и офицеры. Мою программу снова закрыли, а меня уволили. После выборов Путин стал благодарить меня, говорил: понимает, на что я шел. А я, знаете, как ему ответил? Совсем не так, как принято отвечать при дворе. Я сказал, что он не должен меня благодарить, потому что то, что я делал, делал для себя. — Вы планируете возвращение на телевидение в будущем? — Я живу спонтанно и никогда ничего не планирую в этой жизни. Есть люди, которые всю свою жизнь планируют. Вот сначала приобрету квартиру, потом заработаю денег, потом выращу детей, потом жить начну. Обычно все планы по подготовке к жизни человеку удается выполнить годам к 80, и тут человек умирает, совершенно уже готовый к жизни. Так что я ничего не планирую, я просто живу. И это мой принцип.
