Земля наша всегда славилась обилием людей нрава буйного и невоздержанного. Иными словами, сумасшедших в наших краях во все времена было пруд пруди. Это не считая убогих всяких да странников-калек. От них и вреда-то особого нет. Попрошайничают на паперти, бродят из конца в конец необъятной родины. Другое дело — человек буйный, почти не соображающий, что творит. За таким глаз да глаз. А лучше и вовсе его под замок.
ЗА ЧЕРТОЙ ЗДРАВОГО СМЫСЛА Ярославское здравоохранение начиналось 225 лет назад, ни больше ни меньше, со строительства дома для умалишенных граждан. В цветущем месте, там, где сегодня находится территория Загородного сада — название появилось позже, среди почти что райских кущ выросло здание. Стены из красного кирпича, рельефно выложенные, по бокам два портика. Дворец не дворец, вроде как присутственные места, только с чего это вдруг почти что за чертой города. Да все потому, что предназначалось оно для людей, живущих за чертой здравого смысла. До нынешних дней строение не сохранилось. А РУССКИЙ ДУРДОМ ВПЕРЕДИ Пациентов долго искать не пришлось. Очень скоро обнаружилось, что одного дома для тронувшихся умом недостаточно. Со временем вдоль Загородного проезда возникли женская и две мужские психиатрические лечебницы. И пошло-поехало: богадельня, здание приюта для душевнобольных, инвалидный дом, фельдшерская школа. Возникают терапевтическое, гинекологическое и глазное отделения, а также палата для сифилитиков. Баня и прачечная доводят картину до логического завершения. На карте-схеме прошлого века это уже целый автономный населенный пункт с довольно развитой инфраструктурой, возведенный по принципам академгородка. Точнее, академгородки позже стали строить по принципам кучкования домов для душевнобольных. Так люди со сдвинутой психикой в России в своей консолидации, в своем «пролетарии всех стран, соединяйтесь» опередили ученых еще на заре техногенной цивилизации. Среди ярославцев Загородный сад давно стал названием нарицательным. ПЫЛКИЙ БАРИН В своих «Исторических очерках» Леонид Трефолев вспоминает случай с рыбинским помещиком Федором Бакуниным. Как-то раз крепостная крестьянка Анисья Прокофьева уклонилась от барских нежностей, и тот незамедлительно вскипел. Отходил непокорную поленом, да так, что переломал ей руки и ноги и, короче, вовсе угробил женщину. На дворе 1778 год, крепостных покупали-продавали и даже дарили по хозяйскому усмотрению. И все же по закону они считались людьми христианской веры, верноподданными своего повелителя. Умершую без причастия священник запретил хоронить на кладбище. Закопали страдалицу в лесочке. Только дело в свете Екатерининских указов получило огласку, и слух докатился аж до Ярославля. Пришлось погибшую откопать. Из рыбинского уездного суда бумаги поступили в ярославский совестной суд. На допросах Бакунин твердил, дескать, все от меланхолии. Тем самым почетный моряк, коим являлся барин, думал отвертеться от ссылки в Сибирь. Делом этим занимался генерал-губернатор Алексей Петрович Мельгунов. Обвиняемый попал под статью указа от 1722 года «Для жития в доме для сумасшедших». Приговор гласил: «… Чтобы он как смертных убивать, так и побоев никому учинить не мог». И угодил безудержный Бакунин в ярославскую лечебницу для душевнобольных. С некоторой натяжкой можно сказать, что для него ее и построили. Осмотрели его врачи. В ту пору медицинскую практику вели в основном немцы. То есть дотошное отношение к делу у них в крови. Они сделали заключение, что пациент практически здоров. Однако суд постановил — и тут уж никуда не денешься. Вместо ссылки судьба уготовила рыбинскому помещику иной путь. Минули времена Екатерины II, в своих покоях великосветская знать удавила шарфом Павла I, на трон ступил Александр I. Через 30 лет Бакунин вышел из лечебницы дряхлым стариком. В здравом уме все это время он находился среди безнадежно больных и невменяемых людей. Так отлились помещику слезы безвинно убиенной крестьянки. НЕЗАМАРАННЫЙ САД Во времена крепчайшей советской идеологии в «желтый дом» сажали инакомыслящих. К тому сроку на окнах больницы появились решетки, словно в заезжем зверинце. Прежде стояли лишь прочные дубовые рамы со стеклом, выписанным из Германии. Рамы были изготовлены по специальному заказу, с мелкой ячейкой, поэтому квадратик закаленного стекла выдерживал любой нечеловеческий натиск как изнутри, так и снаружи. Действительно, при Брежневе человека, имеющего свои мысли, идущие вразрез со всеобщим мнением, да еще критикующего развитой социализм, иначе как сумасшедшим окружающие и не воспринимали. Порой и диссиденты вели себя под стать умалишенным. Устраивали нелепые демонстрации своего протеста. Да и как иначе! Более серьезные мероприятия власть могла воспринять за попытку государственного переворота с мерой пресечения в виде расстрела на месте. У нас и при нынешней демократии играющего в революцию Эдичку Лимонова чуть не грохнули. Чего уж говорить о нравах в соцлагере. В мемуарах многих известных политэмигрантов мелькают страницы, посвященные то Канатчиковой даче в Москве, то «желтому дому» в Питере. О ярославском Загородном саде история умалчивает. Наша лечебница как-то не отметилась в подобном статусе. И то сказать, какое такое инакомыслие могло иметь место в нашем захолустье. Как писал в то время диссидентствующий, а впоследствии нобелевский лауреат Бродский: «Если выпало в империи родиться, лучше жить в глухой провинции у моря». У Рыбинского водохранилища в крайнем случае. ЕСТЬ ЛИ ЖИЗНЬ В ПСИХУШКЕ На территории больницы довольно оживленно. Я-то думал, здесь птицы не поют, деревья не растут, больные рассажены по палатам и санитары в белых халатах молча наблюдают за ними. Предположение не оправдалось, и тут жизнь теплится. Куда-то направился мужик в фуфайке, из-под которой торчит домашняя поддевка. В правой руке у него четки, в левой пищевой бачок. У зарешеченного окна топчется озябший посетитель. Громко переговаривается с кем-то внутри помещения. Расхристанные двери приемного покоя напоминают о незарастающей народной тропе. У фотографа Сергея улыбчивая женщина в откровенно больничном халате и наброшенной сверху куртке еще советского пошива стрельнула пару сигарет. Говорит, что здесь хорошо и кормят прилично. Только за забор не выпускают. При взгляде на ее открытую улыбку мне пришла мысль, что я бы эту гражданочку выпустил. Между тем в городе такие безумные рожи мелькают, что им бы самое место в клинике. Нет, глядишь, один в «Мерседес» садится, другой — директор чего-то там «с очень ограниченной ответственностью», третий учит жить, исходя из постулатов его предвыборной программы. А здесь никаких политических баталий и экономических потрясений. Сплошная уверенность в завтрашнем дне. ВРЕМЯ НАЗАД Точно так же было двадцать лет назад, когда я в первый раз попал на территорию и наблюдал неспешное шевеление контингента. Маститый советский композитор здесь никогда бы не написал темпераментное «Время, вперед». За больничным забором реальность протекает в ином ритме. В тот раз, в начале 80-х, я пришел в Загородный сад, чтобы навестить своего друга. Саня — способный малый. Способный на все, как выяснилось позже. Он угодил в больничную палату из-за неразделенной любви. Мы тогда оба уже из армии пришли, имелся кое-какой жизненный опыт за плечами. Только в делах любовных Саня остался полным профаном. Тут ему подвернулась юркая такая девушка Света. Они в одной группе в политехе на вечернем учились. Мой товарищ положил глаз на эту барышню. Света оказалась примитивной вертихвосткой. Она ежесекундно готова была променять кургузого Саню на любого лощеного прощелыгу. Пусть даже на один вечер. В общем, мой друг решил, что жизнь трещину дала и пора с ней свести счеты. К сожалению, не с пустышкой Светой, а с собственной жизнью. Ноябрь уж наступил. Темнело. Саня вышел на середину Октябрьского моста, того, что через Волгу, и аккуратно сложил на бетонные перила куцый плащ и папку с конспектами. ВОЛГА ВСТАВИЛА МОЗГИ О чем он тогда думал, после так мне и не рассказал. Посмотрел вниз на чернеющие волны. Потом встал на перила ногами и спрыгнул вниз. Падать пришлось долго. Летуны с Октябрьского, по признанию милиции, обычно разбиваются о воду. Законы физики одинаково действуют и на Ньютонов, и на дураков. Но Саня в тот раз оказался малый не дурак. Хотя и дурак немалый. Удар о волны моментально вставил мозги на место. Пожалуй, с этого момента начался новый отсчет времени в биографии моего друга. Всякие там «романтизьмы» как рукой сняло. Отчаянно захотелось жить. Температура воды в Волге была, как сейчас, 0 градусов. Пять минут в такой воде, и загнешься от переохлаждения. Когда после погружения самоубийцу вынесло на поверхность, он поплыл к берегу, где сейчас причал речного вокзала. Этого умалишенца заметили люди и позвонили в «Скорую помощь» и до кучи в милицию. Те примчались на набережную. Смотрят — еще плывет. «Скорая» осталась. Наконец подобрали, обогрели. Дальше опись, протокол, все по форме. Он только руку сломал. Так и греб поломанным предплечьем. Наложили гипс и отправили в Загородный сад на обследование. Тут немаловажную роль сыграл еще один момент. Саня оказался трезвым. И доктора сразу заподозрили неладное: как можно в трезвом состоянии совершать безумные поступки? Пьяному бы с рук сошло. Любовные бредни коим-то образом выпали из поля зрения эскулапов. К счастью, они также выпали из Саниной башки. Наверное, вылетели при ударе ядерной силы о Волгу-матушку. СУМАСШЕСТВИЕ — ЭТО НАДОЛГО Стою у окна, как тот мужик в настоящее время, и беседую с Саней. Он взобрался на подоконник поближе к форточке, отвечает, что все нормально. В 80-х на окнах кроме решеток еще дрягалась сетка-рабица. Лица не видать ни с какой стороны. Саня пихал ногой местного дебила, который пытался его ухватить за пятку. Позже я видел настоящего душевнобольного человека. Опухший и запущенный, он машинально ел в приемном покое все, что совала в руки его несчастная мать. Отец при этом пытался побрить жующего сына электробритвой. От этой троицы за версту веяло неизбывным горем. Я передал другу сигареты и двинулся домой. Пришел тогда в неурочный час. Саню, однако, долго не морили. На свою неудавшуюся любовь он решил наплевать и растереть. Закончил политех, работал, женился на девочке из Ленинграда на семь лет его моложе. Город переименовали в Санкт-Петербург, и жена у Сани давно уже не девочка. Она нарожала другу троих детей, он прилично зарабатывает и готов завести четвертого. Осталась, видать, в нем какая-то капля сумасшествия. АХ, КАКИЕ ЛЮДИ БЫЛИ Интересуюсь у научного сотрудника музея города Ярославля Галины Бутаковой, мол, что, действительно, на медицинском поприще до поры до времени заправляли исключительно немцы? Это она тогда, три года назад, на Леонтьевском пыталась защитить безответный прах врача Василия Линденбаума. Она подтвердила сведения, подкрепляя их высказываниями из писем современников. Линденбаум, Виллерт, Виркау, Зигер-корн — немцы по происхождению, давно обрусевшие, чьи предки осели в России еще при Петре I. О далекой родине на берегах Рейна напоминает только фамилия, так как имя с отчеством давно уже русские. Многие из католиков перекрестились в православных и ходили на исповедь к русскому батюшке в ближайшую к дому церковь. В любом деле, за что ни возьмись, немцы проявляли себя отменными спецами. Здесь, очевидно, играли роль особенности национального характера. Немцы с их педантичностью как нельзя лучше соответствовали образу доктора-универсала эпохи XVII — XIX веков. Тогда врач был и хирургом, и психиатром, лечил и пятку, и голову. На все руки от скуки. Медика-специалиста ценили на вес золота. Когда «от грудной жабы» — по-нынешнему от инфаркта — в 1895 году скончался главный доктор Василий Федорович Линденбаум, гроб его на своих плечах выносил губернатор края Алексей Яковлевич Фриде. Во как почитали! Врачу было всего 56 лет. Со всех сторон достойная личность. Образование получил в Московском университете, в совершенстве владел английским, немецким и французским языками. Ездил за границу, где успешно осваивал передовые методы хирургических операций. Он по праву считается основоположником школы ярославских хирургов. Василий Федорович первым в Ярославле стал применять во время операций антисептику, позднее асептику, которой пользуются до сих пор. Царь пожаловал беззаветному медику Владимира четвертой степени — орден за заслуги перед Отечеством, а также потомственное дворянство для всей семьи. Вот только вкусить всех благ врач так и не успел. Я стою на Леонтьевском кладбище, на месте когда-то семейного захоронения Линденбаумов. Уже нет могилки доктора. Даже массивное надгробие куда-то вывезли. На его костях захоронен, наверное, тоже достойный ярославец. Его родня водрузила свою ограду, вход в которую как специально ведет через уцелевшую намогильную плиту супруги основателя школы местной хирургии. Ну, чтобы ноги не пачкать, а ходить по мрамору. Даже надпись краской закрасили — имя с фамилией и строчки из Евангелия: «Не есть бог мертвых, ибо все живы у него». Теперь слова скрыты краской, чтобы глаза не кололи. И заступиться некому. Что характерно, наш современник скончался тоже от инфаркта, на 57-м году жизни, то есть всего на год пережив врача, могилу которого не пожалели ослепленные несчастьем земляки. Так одно горе порождает другое, и утешения нет. РУССКИЕ ПРИШЛИ К концу девятнадцатого века в Загородном саде замелькали фамилии русских врачей. Галина Бутакова обращает внимание на заведующего психиатрическим отделением Алексея Аркадьевича Малинина. Статский советник, с Анной второй степени на шее. Звание высокое, по нынешним временам чуть ли не генеральское. По воспоминаниям современников, для Малинина была характерна фраза: «Сумасшедших нет, а есть душевнобольные». И говорил он это медленно, слегка ударяя на «о», наставительно. И вот когда ему приходило время отвечать своим оппонентам, он медленно шел к кафедре, медленно всходил на нее и, подумавши, так же медленно отвечал на обвинения. И долго говорил. Одним словом, тяжкодум. Впрочем, это не мешало Алексею Аркадьевичу оставаться «хорошим земским врачом старой школы, который умел подходить к больным просто, без всяких формальностей…» А имя Малинина было так популярно, что в обществе можно было часто услышать фразу: «Тебя надо к Малинину». Долгое время никто точно не мог сказать, когда умер и где похоронен доктор Малинин. Одни утверждали, что упокоился он на площадке Соловьевской больницы. В ту еще пору, когда там стояла церковь. Другие якобы видели Алексея Аркадьевича летом 1918 года, во время Ярославского мятежа. В разоренном городе свирепствовали пожары и одуревшие от крови большевики, которые хватались за револьвер при виде человека в пенсне. Вот кого вовремя в психушку-то не упрятали! Свихнувшись на политике, с шизоидной уверенностью в собственной правоте они после вышибли мозги целой стране. В этом случае медицина оказалась бессильна. Тогда, в 18-м, интеллигенция разбегалась из горящих руин в разные стороны. Малинина вроде бы видели в Норском. Галина Бутакова все же отыскала в архиве музея города документ, где утверждается, что врач Малинин скончался 7 февраля 1926 года. Новый режим успел оценить его заслуги, присовокупив к ордену Анны второй степени звание «Красного Героя труда». КЛИНИЧЕСКИЙ ДИАГНОЗ стати, ярославская больница стала носить имя Соловьева, так же, как литературный институт в Москве — имя Горького. Там с советской властью стал сотрудничать известный писатель, а у нас не менее известный для своего времени хирург Николай Васильевич Соловьев. И того, и другого рафинированная интеллигенция порицала и ждала возвращения прежних порядков. Никто же не думал о восьмидесяти с лишним годах нового режима. Одни прочили ему кончину со дня на день, другие грезили построить тысячелетний коммунизм. А Соловьев не мог сидеть сложа руки посреди людского горя. Он конкретно лечил больных ярославцев и в этом видел свою миссию врача, призванного облегчить человеческие страдания. Работы было невпроворот. Тут тебе масса раненых, повальные заболевания тифом, туберкулезом и сифилисом. Нечеловеческое напряжение, постоянное переутомление подорвали здоровье Николая Васильевича. Он умер в 49 лет, заразившись брюшным тифом от больного. В ту пору также явно наблюдался синдром массового безумства населения. Как человеку остаться в здравом уме, когда он разом потерял состояние и общественный статус, а другой, наоборот, — от сохи дорвался до абсолютной власти с правом карать и миловать. При лечении последних не помогали ни бром, ни ванны. Да их до сих пор считают безнадежными даже при современном высоком уровне фармакологии и интенсивной терапии. Таким неведомы души прекрасные порывы и уж тем более любовь к отеческим гробам, любовь к родному пепелищу.







