Николая Павловича Королева из деревни Ульково Некрасовского района почтальоны всегда любили и уважали, а когда он вышел на пенсию, прямо души в нем не чают. За что? Достоинств у коренного ульковца, Бог знает, в каком колене, очень много. Главное же — натура у него широкая. Получит пенсию и завсегда почтальона за бутылкой пошлет. Угощает.
РАЗОПЬЮТ ПОЛЛИТРОВКУ ГОРЬКОЙ И…… ПОЧТИ всегда бывает мало, приходится бежать за добавкой, после которой ноги уже плохо идут и мысли в голове начинают путаться. Для Николая Павловича — ничего страшного, он у себя дома, на своем диване сидит. А вот почтальону — дело другое. В новом состоянии до следующего клиента можно и не дойти, не ровен час, в сугробе заснешь, а главное — по дороге чужие деньги точно растеряешь. Поэтому Королеву пенсию приносят всегда в конце рабочего дня и последнему во всей округе. ЗАНАЧКУ — В РУКАВ На этот раз поначалу все шло по накатанному сценарию. Николай Павлович плохо видит, но очки презирает, не позволяет им осквернять свои глаза. Почтальон к такой странности своего клиента относится с пониманием, тычет пальцем в нужную строчку. Королев рядом с ней ставит закорючку, деньги прячет в укромном месте, а часть из них, совершенно необходимую на запланированное мероприятие, ловким, отработанным десятилетиями движением отправляет в рукав. Мужики по-юношески ловко выбегают на улицу. Я специально приехал в гости к Королеву как к самому главному и коренному ульковчанину, получается не вовремя. Хотя, кто его знает, может, при таком раскладе… ПРОПАЛИ МУЖИКИ Времени прошло много, а мужиков все нет. Уж не случилось ли чего? Пошел по следам, оставленным на снегу исчезнувшими людьми. Долго искать не пришлось. Что-то у покупателей не заладилось, и они за углом дома нервно ходили взад-вперед. — Что случилось? — Ключница пропала. Куда девалась? Она же знала, что мы придем, и все равно словно провалилась. Это неспроста. — Водка у нее не ядовитая, не отравитесь? — Гм, водка! Спирт она продает, которым посуду моют. — Так и чего? Вам жить надоело? — Если немного его выпить, то не вредно для здоровья, а даже полезно. ЖЕСТОКАЯ КЛЮЧНИЦА Большая, по современным меркам, деревня словно вымерла. Даже собаки вслед за людьми куда-то убежали. Тишина. Не слышно обычного для села кудахтанья, мычания, блеяния… Только у двух мужиков, сгорающих от нетерпения разлить по рюмкам хоть что-то напоминающее водку, скрипит под ногами снег. Они одни в деревне издают звуки и двигаются. Невооруженным глазом видно, как у них внутри нарастает напряжение. Еще чуть-чуть — и их буквально разорвет на части. А жестокой ключницы все нет. Жалко мужичков. Единственный выход, чтобы облегчить им страдания, как-то отвлечь от всепоглощающего ожидания. ЧЕРНЫЕ ТОЧКИ Вдалеке Волга, а на ней пара черных точек. Господи, двигаются, так это же рыболовы. — Николай Павлович, ваши деревенские, наверное, рыбу пытаются поймать. А вы чего же? Волжских лещей не уважаете, что ли? — Рыбку я люблю, но ловить ее никогда не буду. Боюсь утонуть. И там, у острова, возятся вовсе не наши, а приезжие. Ульковские на лед не выходят. Все боятся утонуть. Не я один такой пугливый. — А что, часто здесь утопленников достают? — Еще как. Я в детстве видел, как мой сосед Сашка Тележкин тонул в Волге, с тех пор семьдесят лет прошло. Меня к воде до сих пор на аркане не подтащишь. Тележкин чудом спасся. Он на ту сторону решил перебраться. Лед толстый был, на первый взгляд и лошадь с телегой должен был выдержать, а под Сашкой на самой середине вдруг треснул. Отверстие с метр в диаметре образовалось. У Тележкина на спине горб был, он им за край льда и зацепился. Визжал от страха словно поросенок перед смертью. А кто пойдет спасать? Все боятся. Меня до сих пор в дрожь бросает, как представлю себя на его месте. Мужики все-таки осмелели, поползли к нему, веревок набросали. Сашка коченеющими руками сумел обмотать их вокруг себя и завязать. Когда по льду его тащили, он уж больше не орал. Силы кончились. Горб его спас. Если б не он, то улькнул бы под воду, течением отнесло бы метров на десять — и все. Головой лед не пробьешь. — Так что, один Тележкин вас всех до смерти и испугал на всю оставшуюся жизнь? — Если бы. Тут перед войной каждый день не по одному покойнику из воды доставали. Плотины еще не было, и у нас тут мель проходила. Люди вброд переходили на другой берег. Только вот чуть в сторону шагнешь — и все… Водовороты, что ли, затягивали? Тонули очень часто. Да и все ярославские и тутаевские утопленники почему-то у нас всплывали. Жуткое зрелище. Все синие такие, надутые. Страх. Все, нынче последнюю зиму в Улькове живу. — А что случилось? Кто с родных мест гонит? — Силы покидают. Нынче 76 стукнет. До прошлого года корову держал. Тяжело стало. Продал. Теперь, чувствую, и хозяйство крестьянское в тягость. В дом престарелых пойду проситься. Теперь вот каждый день прощаюсь с Ульковом. Семьдесят лет жил в деревне и не задумывался, почему такое дурацкое, странное, ничем не объяснимое название наша деревня носит. Нынче каждый день на эту тему размышляю. В округе у всех деревень нормальные названия, а у нас — Ульково. — Так вы сами же про утопленников рассказывали. Может, и название с этим связано. Улькают тут все в воду, и с концами… — Точно. Между прочим, точно. Ульк — и привет! Я всю жизнь этого боялся. Эх, наша доля деревенская… АРТИСТ В НЕМ СПРЯТАЛСЯ Николай Павлович вдруг заговорил стихами, с чувством, с театральными паузами читал, высоту голоса менял, все к месту, ну прямо артист. А может, поэт доморощенный? Про Волгу говорил, про баржи, про долю тяжелую крестьянскую. Некоторые слова Николай Павлович переиначивал и на местный лад переводил, поэтому я не сразу понял, что звучит Некрасов. Долго читал Королев. Мы с почтальоном его слушали, не перебивали. САМИ СОБОЙ ЗАПОМИНАЮТСЯ По всему было видно, что у Николая Павловича еще огромный запас заученных произведений, а остановился он лишь для того, чтоб слезу с глаза смахнуть. Сам от своего чтения расчувствовался. Я воспользовался моментом: — Вы что, литературу в мест-ной школе преподавали? — Как бы. Всю жизнь шоферил да на тракторе грязь месил. — А где ж Некрасова так хорошо заучили? — Тут у нас почти все его знают, потому что про нас писал. Его слова хорошо на душу ложатся и сами собой запоминаются. Вот прочитал — и вся моя жизнь перед глазами прошла. Хорошо раньше жили. — А… — За палочки вместо денег работали? Да ерунда все это. У всех все свое было, ешь сколько и чего хочешь. Барана или поросенка в городе продал — вот тебе и деньги. Гуляй — не хочу. Лес, правда, для строительства с трудом выбивали. Берегли древесину. Сейчас рубят — только щепки летят. Скоро тут американские прерии будут, а не леса. А армия… Не служба была, а одно удовольствие. — Нравилось с автоматом бегать? — Ну и стрелять надо было научиться, военным мастерством овладеть. Вдруг Родину пришлось бы защищать. Мужик всегда должен быть готов к этому. И… И… Честно говоря, больше всего нравилось в увольнение ходить. — И чего там интересного было? — Как чего? В Иванове я служил, в городе невест. Женщины нас всегда ждали. Идем к ним на квартиру, а там уже стол накрыт. Угощений море, вино. Выпьем, поедим, побалуемся немного — и уже налево тянет. — В смысле? — Девки нас встречали пожилые. Лет 25 — 27 им было, а нас тянуло после вина к молодым. В Иванове было много у меня девушек, только женись. В Ярославле одна была с квартирой, а я свою, местную взял. Сейчас тяжело стало. Надо в дом престарелых собираться. — Детей местная не нарожала, что ли? — Троих сыновей и дочку. — И где же они все? — Зять-татарин водолазом работает. Приезжает всегда с подарками, денег дает. Я вроде сопротивляться, а он говорит, что у них так положено. Дети должны родителям помогать, а не наоборот, как у русских принято. — А сыновья забыли, что ли? — Ну… Надо в дом престарелых собираться. ДОРОГАЯ И ЛЮБИМАЯ КЛЮЧНИЦА На горизонте показалась какая-то женщина. Лица жаждущих мужичков мгновенно просветлели и засияли. Понятно, что это и есть долгожданная ключница. Николай Павлович и почтальон как спортсмены побежали по сугробам ей навстречу, высоко поднимая колени, аж до самого подбородка.
