Так далеко страна афганистан

В декабре 1981 года я лечилась в санатории «Большие Соли» Некрасовского района. Осматривая немногочисленные местные достопримечательности, я добрела до церкви, возле которой раскинулось сельское кладбище. На самом краю его увидела небольшой обелиск, с которого глядели на меня мальчишеские глаза.

Не помню дословной надписи, но значилось там, что мальчик этот погиб в Афганистане. Я тогда была очень далека от политики, но вот это сочетание завьюженного безлюдного российского кладбища и могилы парня, погибшего в каком-то далеком Афганистане, меня потрясло. Полезли в голову какие-то смутные вопросы, непосильные моему уму, и я написала стихотворение. Стихотворение это тогда так и не напечатали. Ответов на большинство тех вопросов я не могу найти до сих пор. Знаю только, что в афганской войне принимали участие около 2000 тысяч ярославцев и 74 из них не вернулись домой живыми. А те, которые вернулись, несут ее в себе и поныне. Афганская война для тех моих ровесников, которые знают о ней не понаслышке, не кончится никогда. И СКРЕСТИЛИСЬ ДВЕ ДОРОГИ Один он был у матери. И она у него была одна. Так и жили они — мать и сын. Умница был мальчик. Окончил восемь классов, затем ГПТУ N 11, причем на отлично. Получил специальность монтажника-высотника. А еще Алексей Александров занимался парашютным спортом, был кандидатом в мастера спорта по легкой атлетике, имел 3-й разряд по тяжелой, ходил в школу бального танца, посещал радиокружок. После училища год отработал по специальности. Весной 1980 года его призвали в армию. В десантные войска он попросился сам. Теперь усмехается — мальчишка был, трудности хотелось преодолевать, знал бы, что это такое, десант… 28 декабря 1979 года советские войска были введены на территорию Афганистана. Официально цель этого ввода формулировалась так — для защиты южных рубежей нашей Родины от внешнего врага и помощи молодой афганской революции. Единственно правильной версии не сформулировано до сих пор. А потому десятилетнюю бойню с тысячами убитых людей и с многими тысячами перекалеченных людских судеб стараются предать забвению. Алексей Александров имел все основания в Афганистан не попасть — один сын у матери и она у него одна. Он пошел туда добровольцем. Наверное, потому, что верил той, официальной, версии и Родину свою любил, иначе зачем бы ее защищать! Он даже в положенный ему после года воинской службы отпуск не пошел. И скрестились две дороги — дорога войны и дорога судьбы человеческой. Не на восемь месяцев службы, как тогда казалось, а навсегда. ВОЙНУ ОБЪЯСНИТЬ НЕЛЬЗЯ Из Кабула, куда прилетел старший сержант Алексей Александров с такими же, как он, ребятами, их направили в провинцию Лагман. Здесь командовал он дозорным отделением. Алексей прав, войну нельзя объяснить, о войне нельзя написать и рассказать про нее нельзя. Даже тому, кто ее видел, кто трогал ее руками, кто кидался навстречу ей с автоматом, кто кидался в сторону от нее, предпочитая погибнуть на острых камнях ущелья. Война — это не только кровь, взрывы, стрельба, развороченные снарядами машины и дома… Если бы только это и была война! Солдат приказы не обсуждает, он их выполняет. Но уже и тогда, в первые годы афганской войны, были такие солдаты, которые сомневались в своей якобы миротворческой миссии. Таких неблагонадежных отправляли домой. Думающий солдат — плохой солдат. Оставались те, которые верили, что они несут благо этой во всем для них чужой стране. Как было осмыслить такое — заходишь в дом мирного афганца, он приглашает тебя за стол, улыбается радушно, а стоит тебе выйти за порог, как вослед гремит выстрел. Таков местный закон: гость — это священно, его надо оберегать, кем бы он ни был для тебя. За порогом твой гость превращается в твоего врага, и его надо уничтожать. И уничтожали, ибо те, кому приказали считать себя защитниками афганского народа, для народа этого были захватчиками. Получалось, что обманутые кем-то люди убивали друг друга, не зная каждый истинной причины своей вины. Убивали не задумываясь, и каждый считал себя правым. Алексей говорит, что тогда, в свои 20 с небольшим лет, он не боялся свиста пуль и убивать не боялся. Вот теперь бы, наверное, испугался. То же самое говорил мне и мой дядя Иван, участник Великой Отечественной войны, так же, как и Алексей, ушедший на фронт добровольцем в 17 лет. В мирные дни он не переносил вида крови, не мог даже курицу зарубить. В Афганистане положено было ходить в бронежилетах, но мало кто в них ходил. И так-то жара такая, что не продохнуть, а тут еще панцирь, не пропускающий воздуха. Солдаты жили здесь наизнос. Помимо изнуряющих боевых вылазок каждодневная, не менее изнуряющая муштра. Самый большой праздник на войне — сон. В него проваливались сразу, как только появлялась малейшая возможность. Солдаты умеют спать даже стоя. Вряд ли ярославский мамин мальчик, занимавшийся некогда бальными танцами, мог предположить, что придется ему, уводя своих ребят от неминуемой гибели в окружении, бежать трое суток подряд с минимумом воды и продовольствия. А потом сидеть двое суток в подвале, ожидая трибунала за то, что самовольно взял на себя командование находящимися рядом с ним людьми. Что он там передумал в этом душном подвале, готовясь к неминуемому расстрелу? И разве могут такие дни уйти из памяти, из судьбы без последствий?.. Достоевский в ожидании смертного приговора хоть знал, в чем его обвиняют. А здесь обвинить могли только в том, что люди хотели жить и один из них взял на себя ответственность за их жизни. Ведь могли и не выйти, могли выдохнуться. Упадешь — били, чтобы поднимался и бежал снова. Трое суток без остановки. Алексея оправдали тогда, и он провалился в долгий тягучий сон. В ГЛАЗА СМЕРТИ СМОТРЕТЬ ЛЕГЧЕ Одно из правил войны гласит — нельзя стрелять долго с одного места. Однажды на глазах у Алексея был убит один из его сослуживцев, который нарушил это правило. Причем и стрелял-то больше от скуки. Разрывная пуля попала ему в голову. Вот тогда и узнал Алексей, что мозги у человека белого цвета. На имя командования написали рапорт, что такой-то погиб при исполнении служебного задания. Погибшего наградили медалью. И правильно. Их всех, кого Родина послала ни за что умирать и убивать, надо было награждать — не медалями даже, а орденами. Тем более что кусок железа вряд ли заменит матери сына. Но железа у Родины хватало только на пули. Награды находили афганцев и через два года, и через шесть лет после окончания этой войны. Многих не находили вовсе, несмотря на соответствующие распоряжения. Приехал как-то на позиции один советский генерал. Походил, поглядел, автомат в руках подержал. А после солдаты узнали, что за этакое геройство получил военный чиновник ни много ни мало орден Красного Знамени. Эта война не оставила после себя солдатских писем. То, что писали солдаты домой, походило на письма из пионерского лагеря — сажаем деревья, чистим фонтаны. Те, которые убивали и которых убивали, не имели возможности рассказывать кому-либо об этом. Родина лишила их даже этого. Когда формировали очередной груз-200, сопровождать его до дома полагалось земляку того солдата, который лежал в запаянном гробу. У сопровождавшего появлялась возможность побывать у своих родных, но большинство из них отказывались от этой возможности и предпочитали оставаться под душманскими пулями. Глядеть в глаза смерти им было легче, чем в глаза матери погибшего товарища. А вот кормила Родина хорошо. В том случае, конечно, если вертолет с продовольствием мог прорваться в зону боевых действий. Когда этот проклятый вертолет вез боеприпасы, он почему-то прорывался всегда, а вот когда вез питание, то случались и задержки. Особым лакомством были сгущенка и, конечно, курево — 6 пачек «Охотничьих» для солдат и 6 пачек «Явы» для офицерского состава. Уже и та, и другая сторона понимала бессмысленность долголетней бойни. Но не так-то просто было остановить кем-то заведенную и хорошо раскрученную машину войны. Она требовала все нового и нового человеческого мяса, и чужие равнодушные руки автоматически подписывали привычные уже приказы, посылая на смерть ни в чем не повинных русских мальчишек. Самых лучших, самых крепких, самых здоровых, которые, даже оставшись живыми, во множестве своем возвращались оттуда искалеченными физически и духовно. И русские матери боялись рожать сыновей, опасаясь, что эта странная чужая война будет длиться вечно. ДАЖЕ ПЕРЕД ВАМИ Я ОДИН Алексей вернулся домой не в парадном обмундировании, а в повседневной застиранной гимнастерке, не в надраенных до блеска ботинках, а в обтерханных сапогах. Оказалось, что состав, в котором ехала их парад-ная форма, затерялся где-то на военных дорогах. Какие-то мирные стройбатовцы поскрипывали новенькими доспехами, а пропыленные-прокопченные афганцы возвращались со своей войны в полинявших робах. И долго, ох как долго, сидя в троллейбусе, Алексей не сводил глаз с дороги, привычно выискивая мины. Долго, ох как долго, наученный убивать, не мог смирить дрожь в кулаках, когда получал какой-либо отказ от какого-либо важного чиновника. Не сгибалась послушно спина у того, который, даже будучи связанным по рукам и ногам, мог уничтожить и не такого противника, как этот пухлый дядя, мнящий себя всесильным. Ему разрешили жить, вот только не объяснили как. Нет, Алексей не сломался. Окончил после Афгана юридический факультет университета имени Демидова. И до сих пор работает по специальности адвокатом, является членом совета Ярославской региональной общественной организации ветеранов войны в Афганистане. Но вот стоит он передо мной, легкий, подтянутый — бальные танцы и легкая атлетика даром не прошли, в элегантном светлом костюме, сугубо штат-ский человек, и говорит, что на войне было легче, там он никогда не был один, там его надежно защищали с флангов и с тыла, там он знал, как надо поступать с трусом и стукачом. «Вот я даже перед вами один», — говорит он и как-то беспомощно разводит руками. Как будто не хватает его рукам чего-то более привычного. И курит сигарету за сигаретой. И все меряет и меряет шагами пространство комнаты, так и не присев ни разу за время нашего долгого разговора. И говорит, что убивать на войне — не самое страшное. И когда пули свистят в спину, и когда от разрыва снаряда взлетают на воздух оторванные руки и ноги, и когда елозят гусеницы танков по живым человеческим телам, и когда молча отворачиваются командиры, тем самым отдавая приказ уничтожить пленных, кем бы они ни были, — это тоже еще не страшно… Но что же страшнее страшного было в той войне, Алексей мне так и не ответил… P. S. Вот оно, то далекое стихо- творение, пролежавшее в моем столе 22 года: Ну где она, страна Афганистан? Куда ни глянь — лишь ветер бело-синий. Куда ни глянь — лишь снеговой туман. На тыщи верст Россия и Россия. И женщина у мраморной плиты На деревенском кладбище старинном. Ты ж понимаешь, что же медлишь ты, Пойди и объясни ей гибель сына. Она глядит в завьюженную даль, Перекрывая мутные преграды. Глядит сквозь боль, сквозь вечную печаль, Как будто ищет что-то долгим взглядом. Но там вдали лишь снеговой туман. Но там вдали лишь бело-синий ветер. Так далеко страна Афганистан, Что кажется, и нет ее на свете.

ПоделитесьShare on VKShare on FacebookTweet about this on TwitterShare on Google+Email this to someonePrint this page

Переход по сообщениям