Две мышкинские старушки интеллигентного типа, из педагогов. Одна, Надежда Ивановна, — веселая, ясноглазая, ей 82 года. Другая — Вера Ивановна, года на три помоложе, но согбенная и выглядит постарше. Она-то и соблазнила Надежду Ивановну поехать за 40 километров в село Рождествено и там у знакомой женщины купить молока по 6 рублей за литр, то есть в два раза дешевле, чем на рынке.
В результате получится бизнес, если еще учесть, что обе они ветераны труда и билет у них бесплатный. Старушки — вдовы. Пенсии им бы хватило, да вот внукам помочь хочется. Пришли на автостанцию с банками. Здесь что-то вроде митинга. Краснолицый опухший мужчина кричит, что кандидат такой-то все врет! Молодые женщины его с удовольствием слушали, пока не заговорили про творог. В их деревнях творог московским скупщикам отказываются по 25 рублей за килограмм сдавать. Мало! Старушки, сев в автобус, порадовались, что им молоко хорошее, прямо из-под коровы, достанется так дешево. Правда, Надежда Ивановна, наслушавшись краснолицего мужчины, занервничала. «Мне, — говорит потихоньку Вере Ивановне, — сон сегодня неприятный приснился. Будто бы сижу у окна, пью чай, а в небе появляется большой самолет, делает разворот и падает прямо на нашу улицу Газовиков. Взрыв как на войне». От сна к настоящей войне перешла: — Перед войной меня родственники к себе в Ленинград взяли. А началась война — я уже учительницей работала. И директриса мне сказала: «Ты такая маленькая да худенькая — не выдержишь блокады. Уезжай домой в деревню, а то умрешь от голода». — Да, Надя, — говорит Вера Ивановна, — ты бы блокады не выдержала. Я и здесь, в Мышкине, так едва ноги таскала. А хлеб-то, похоже, у нас стал стоить теперь как в послевоенные годы. В прошлом году по телевизору говорили, что невиданный урожай собрали. А цены на хлеб подняли! Увлекаясь, они развивают хлебную тему. Вспоминают, кто какую пайку получал, цены, поправляют друг друга. Так за разговорами миновали и село Шипилово, где выборные дебаты между пассажирами затихли. Теперь о хлебе вспоминает одна согбенная Вера Ивановна. Как устраивалась она перед войной на работу в Кривец, в дом инвалидов. Там родственник был директором, да и то брать не хотел. Ухитрилась подделать документы, что она на один год постарше. «Узнают, что я ребенка на работу взял, мне попадет!» — сетовал директор. Да кривецкие вступились: «Ты не смотри, что она такая маленькая, она сноровистая!» В войну в Кривец привезли солдат с фронта. Молодые и нераненые, но у всех туберкулез: на сырой земле да в снегу, в окопах валялись. Сандисциплину держали строго. Можно было от них заразиться. Один молодой парень умирал, уже не вставал, ему еду в палату носили. Накопилась целая тумбочка паек. Просил: «Сестренка, возьми, я их руками не трогал!» «Но мы не взяли, боялись», — вздыхает Вера Ивановна. Голосок ее певучий становится еще тоньше: — Там почему-то много эстонцев было. А один был турок — Авал. Веселый такой. Им хлеб на руки не давали, а клали сверху на кружки. Он несет его на кружке, руками не трогает. Увидел меня и стряхнул с кружки на траву: «Ешь!» — Я взяла, села на пенек да и съела, — улыбается Вера Ивановна, — и ничего, не заразилась… Но тут же в голосе ее прорываются слезы: — А братишка одиннадцатилетний умер от туберкулеза. Подбежит — ему набросают из окна в рубашонку паек. Да это ничего, хлеб-то… Наверное, еще и окурок после них покурил… Замолкают. Я удивляюсь. Никогда не слышал, что в Кривце, в бывшей дворянской усадьбе, был туберкулезный госпиталь. Теперь эта болезнь снова возвращается. В прошлом году в Мышкине умер от туберкулеза молодой человек. Восемьдесят душ в день — таков теперь урожай чахотки по России. На соседних сиденьях принялись за местные новости. В Рождествене почта недавно горела. А в соседнем Олисавине юный паренек повесился. Один солидный пассажир заявляет со знающим видом: — Его вскрыли в Угличе, а мозг-то у него — как у восьмидесятилетнего старика! Надежда Ивановна даже обернулась, верно, почувствовав намек на свой возраст. Нет, у них головы нормальные. Обе старушки не простые. Одна чудом от блокады избавилась, а к другой даже туберкулез не пристал. Рождествено — село большое. Разрушенная церковь топорщится в центре. Хозяйка, к которой они торопились, на самом въезде живет. Быстро отоварила дешевым молоком. Успели еще поговорить. У хозяйки две коровы, трое внучат. А муж умер. Дети по хозяйству помогают. На прощание вынесла хозяйка 100 рублей и протянула Надежде Ивановне. Говорит: «Отнеси в Мышкине в церковь». «Зачем? — не поняла Надежда Ивановна, — помянуть, что ли, кого?» «Нет, — говорит хозяйка, — просто так отнеси и отдай». Вернулись в Мышкин поздно. Внучка уже звонила Надежде Ивановне. Куда бабушка пропала? А она, оказывается, бизнесом занялась! Сорок или пятьдесят рублей выгадала. А Надежда Ивановна разлила свои пять литров по банкам и радовалась. Теперь у нее творога на две недели хватит. О еде думать не надо. А утром встала и сразу же пошла в церковь — отдать 100 рублей от той женщины из Рождествена, у которой две коровы да трое внучат, а муж умер.
