Марат Башаров относится к той категории артистов, которые неожиданно для всех (в том числе и для себя) становятся вдруг пределом мечтаний женщин от 15 до 50 лет. Причем каждая из томящихся по нему наделяет актера — согласно воспитанию и воображению — сверхмужскими достоинствами. А сам Марат называет себя московским татарином, любит одну-единственную женщину на свете и закончил недавно съемки в фильме Ивана Соловова «Слова и музыка».
— Марат, в новой картине у вас — одна из главных ролей? — Да. Я играю карьериста, который ради своей выгоды знакомится с известным продюсером, замужней девушкой (ее играет Вера Сотникова), крутит с ней любовь и добивается всего, о чем мечтал. Но в конце истории женщина понимает, с кем связалась, и возвращается обратно к мужу. — В общем, по фильму вы гад. — Получается, что да. Хотя я считаю, что плохих людей не бывает, у всех есть оправдания своим поступкам. — Вы видели французский вариант «Слов и музыки», где главные роли исполняют Катрин Денев и Кристофер Ламберт? — Только кусочек. Досмотрел не до конца — заснул. — Не понравилось? — Нет. Уставший был. — Мужа Веры Сотниковой играет Алексей Гуськов. Получается, что на экране вы уже во второй раз у него жену уводите. — Да это нормально. Что тут такого? — А в жизни вы как к этому относитесь? — Есть люди, у которых можно увести жену, а есть — у которых нельзя. Мою жену увести у меня сложно. Пока она будет заинтересована во мне и пока я ее буду заинтересовывать, ей больше никто не будет нужен… Хотя я свою Лизу увел у ее предыдущего мужа. — По сюжету вы музыкант — на каком инструменте играете? — На нервах и клавишах. — Вы знакомы с нотной грамотой? — Ну как? Тональность могу определить. — Вы еще и петь должны. — Вообще-то должен, но я ратую за то, чтобы вместо меня кто-то другой пел. Вот Киркоров, например. Он же хорошо поет? — Киркоров?.. — Конечно. (Улыбается.) Он же озвучивал Ричарда Гира в «Чикаго» — вот пусть и меня озвучит. Я все равно лучше не спою. Боярского можно попросить. Зачем мучиться-то? Я же не певец, а артист. — Но в театральных вузах обучают вокалу? — Обязательно. — И какая у вас была оценка по этому предмету? — Зачет. — Вот и отрабатывайте свой зачет. — Дело в том, что я практически ничего не делал по этому предмету и зачет автоматом получил. То же самое у меня было в школе по химии. Я рисовал всякие схемы ДНК на плакатах, и полы мыл в классе, и билеты на футбол доставал педагогу. Учительница была очень молодая и современная, футболом увлекалась. Я отстаивал в очередях, покупал билеты и приносил ей. — За свои деньги? — Щас! Она давала мне. Поэтому по химии я пятерку и имел. То же самое было в институте: помогал педагогу по вокалу за зачет. — Получается, что вы очень ленивый человек? — А я этого и не скрываю. В актеры же идут люди, которые ничего в жизни не умеют делать. Но ко мне это не относится. У меня золотые руки. (Показывает на компьютер). Вот могу его разобрать и собрать — по частям. Пойдем откроем системный блок, и я расскажу вам, что чего делает, к чему относится и какой провод куда воткнуть. На даче я сделал мебель собственными руками, когда мне 14 лет было. Она до сих пор там и стоит. Вообще, я много чем занимался в жизни. Мед-братом и сторожем работал, джинсами торговал, кровь возил ВИЧ-инфицированных в метро… — Зачем?! — Мне давали два таких железных бокса — знаете? — в которые пробирки медицинские ставят. И из Центра Покровского, который находился во Второй Градской больнице на Соколиной горе, эти анализы мне нужно было везти в Строгино. Естественно, деньги на такси я забирал себе, а сам добирался на метро. А медбратом работал в 20-й больнице. Утки носил, полы мыл. Уколы, правда, не делал, но на процедуры людей транспортировал. — А на каком рынке джинсами торговали? — В Лужниках, а потом около ЦУМа. Помните, на Кузнецком мосту были ряды: если встать к ЦУМу лицом, то по правой стороне джинсами торговали наши первые кооперативы? И вот я там тоже работал. Еще на почте — книжки людям носил… Много чего было. — В общем, зарабатывали как могли. — Да. А я и сейчас работаю для того, чтобы кушать мне, моей маме и моей жене. Для меня это на первом месте. — Как же тогда все эти слухи о вашем романе с Бутырской? — А мы с Машей сами придумали и пустили эту утку. — Для чего? — Так вы же сразу: «А кто, а с кем?..» Вам только дай хлебушка в рот — сразу с руками его откусите. — Вы играете на балалайке? — Ну так, бренькаю. — И где учились? — Самопалом, еще в детстве. — Тогда же модно было играть на гитаре… — Модно. Просто я как-то пришел к приятелю на день рождения, мне было 11 лет, и увидел у него балалайку. Его папа показал мне пару приемов на ней, и, вернувшись домой, я попросил купить мне точно такую же. Мне и купили. — Игра на балалайке ассоциируется с шумной компанией, когда дым коромыслом, а на столе бутылочка стоит. — Не знаю… У меня так не ассоциируется. Я вообще не играю в компаниях — только дома. — Когда плохое настроение? — Нет. Если честно — я уже давно не играл. Потому что та балалайка, которую мне купили родители, к сожалению, уже умерла, а другой у меня нет. Поэтому в последний раз я играл, когда поступал в театральный институт. Все пришли с гитарами, а я — с балалайкой, чем многих удивил. — Частушки-то под балалайку пели? — Да, но в основном матерные. Что-то типа «одеяло, одеяло, одеяло красное, а под этим одеялом моя …» и т. д. — Все равно как-то не сочетается: татарин и балалайка… — А во мне многое не сочетается. Говорят, что я вообще не похож на татарина. — Наверное, об этом забывают, когда вы всех веселить начинаете? — Да, я очень люблю посидеть в компаниях, и меня часто приглашают. Любят, наверное, поэтому и приглашают. — Обычно кто душа компании, к тому чаще всего и обращаются со всякими проблемами. На вашем плече друзья любят поплакаться? — (Долго думает.) Я бы не сказал. — А у вас есть «жилетка» такая? — Жена, наверное, и все. — Вы, скажем так, клоун по жизни? — Да. — Клоун ведь тоже должен иногда грустить? — Бывает, но недолго. Всю эту грусть-тоску надо гнать от себя. — А на людях свои слезы показываете? — Ну, я же все-таки живой человек и иногда могу не справиться со своими эмоциями. Иногда так накроет — тяжело до безумия, но я все равно пытаюсь как-то себя приободрить. Знаете, очень часто, когда едешь на машине, то видишь инвалидов, бабулек, которые милостыню собирают… И печаль как-то отходит сразу, хочется что-то сделать. Мы же живые, у нас есть руки, ноги и голова. Мы (тьфу-тьфу-тьфу) не ущербные. А эти мелкие житейские проблемки становятся еще мельче в сравнении с настоящим людским горем. — Вас знают как веселого человека, а какой вы злой? — Злюсь я тоже недолго — секунд тридцать. Правда, в порыве злости могу что-нибудь натворить. Например, недавно телефон мобильный из окна выкинул. — Не жалели потом? — Конечно, жалел. Но меня вывел из себя разговор: человек не понимал то, о чем я с ним говорил. Я считаю, что спор — это нормально. Но в споре важно попытаться понять и точку зрения своего соперника. А когда человек даже не пытается этого сделать, то с ним очень сложно спорить. Вот и разозлился. — Говорят, вы неравнодушны к спиртным напиткам? — Да, люблю. — Но вы же мусульманин? — Ну, грешен, грешен… — Вы в мечеть ходите? Посты соблюдаете? — Хожу. И стараюсь поститься. — Вам же нельзя есть свинину. Как вы выкручиваетесь, когда бываете в командировках? — А я даже колбасу и сосиски не ем — и не ел никогда. — Боитесь, что свинина попадется?.. — Да. Я специально в магазине при мечети на проспекте Мира покупаю говяжью колбасу и сардельки. — У вас ортодоксальная семья? — Да. — Насколько я знаю, в таких семьях по традиции жену сыну выбирают родители, а не он сам? — Неправда. Просто желательно, чтобы жена была той же веры, что и ее будущий муж. Моя Лиза, насколько я знаю, готова принять ислам. И родители очень хорошо к ней относятся. — А когда вы только с ней познакомились, это не было для них шоком, что сын сошелся с православной? — Они не ужаснулись. Мы же московские татары, обрусевшие, поэтому многие традиции ушли на второй план. — А вы Лизу уговаривали, чтобы она в другую веру перешла? — Ни в коем случае. Она сама мне предложила: если хочешь, то я готова измениться. — Марат, а вам не страшно, что ради вас человек решился на такой ответственный шаг? Вдруг у вас потом ничего не получится? — Я стараюсь на эту тему не думать. Мы с Лизой, конечно, поднимали этот вопрос. Но мысль, как вы знаете, материализуется, и лучше на ней не зацикливаться. — А ее родители как относятся к смене веры? — Нормально. И я им очень благодарен, что они не взялись за голову и не стали охать: «Ой, что же это такое происходит!» Они желают счастья своему единственному и любимому чаду. — Лиза в платочке будет ходить, как положено? — Нет, конечно. — А вы мусульманскую шапочку — забыла, как она называется, — надеваете? — Феска. Да, иногда надеваю, когда на праздники все вместе собираемся. Лиза надевает платок, и я — феску. — Баранов сами когда-нибудь резали? — Я не умею, этим специальные люди занимаются. А так на Курбан-Байрам мы покупаем барана, нам его режут, потом приглашаем муллу и читаем молитвы. А дальше мясо раздаем неимущим или готовим из него еду всякую, зазываем гостей и трапезничаем. — Вы знаете молитвы? — На арабском. Не все, конечно, но некоторые все-таки знаю. — Всем известно, что каждый правоверный мусульманин должен совершить хадж в Мекку… — … да, это обязательно нужно сделать. Правда, у меня пока не получается. Мама моя мечтает и меня все уговаривает. Это ведь очень дорого стоит. Но дело не в деньгах… — В определенном настрое? — Даже не в этом. Просто там собирается очень много народу, и происходит давка, из-за которой люди погибают. — В этом году много народу задавили… — Да-да. И мне как-то очень стремно маму туда одну отпускать. Поэтому, если когда-нибудь выпадет возможность поехать, обязательно это сделаю. — Вы с диаспорой поддерживаете отношения? — Естественно. У моей бабки было тринадцать детей — теперь представьте, сколько у меня родственников? За праздничным столом человек пятьдесят собирается. — Сейчас очень настороженно относятся к мусульманам. Вас это никак не коснулось? — Меня и моей семьи — нет. Ведь мы уже давно — с прадеда — живем в Москве. Но на самом деле тяжело и больно, когда такое происходит с исламом. Ведь все эти террористы никакого отношения к исламу не имеют — это самые настоящие бандиты. — А у вас вообще проблемы с милицией когда-нибудь были? — Только с гаишниками. Однажды смешной случай вышел, когда снимали «Цирюльника» в Москве. Как-то после съемок мы с ребятами заехали ко мне домой. Нацепили женские платья, колготки натянули, накрасились и решили в таком виде по городу на машине покататься. Причем специально стали нарушать правила дорожного движения, чтобы нас заметили инспектора. И нас один такой остановил. Я выхожу из машины во всей красе. Он смотрит на меня и ничего не понимает: «Ты мужик или женщина?» — «Мужик». — «А чего в платье? Педик, что ли?» Я говорю: «Нет, просто актер». Вообще, с гаишниками интересно. Они меня частенько останавливают, но отпускают, потому что узнают. С ними тоже нужно по-человечески разговаривать. Не надо кричать: «Я такой крутой, да вы знаете, кто я!..» Они нормальные люди. — Ради любимой женщины вы способны на безумный поступок? — Способен. Когда у Лизы был день рождения, мы отмечали его в Болгарии (она у меня работает на студии «Три Тэ», и там проходили съемки). Погода стояла не очень — довольно прохладная. Возле нашей гостиницы был бассейн на улице, и Лиза почему-то не хотела купаться. Я взял и кинул ее туда прямо в одежде. А у нее в кармане оказался мобильный телефон, который, естественно, промок и испортился. И я его кинул обратно в воду. Наутро телефончик достали и мне вернули. Когда я попытался его включить, он сделал такой предсмертный виброзвонок — «э-э-э» — и умолк. Правда, потом мы его просушили, и он снова заработал. — Вы с Лизой вместе уже шестой год. Быт не заел, ухаживаете за ней? — Сейчас нет ухаживаний. Сейчас уже семейная жизнь…
