Бабье лето на осколке земли

Спустя полтора часа энергичной ходьбы по чащобе впереди между деревьями наметился просвет. Еще пара сотен шагов, и деревья расступились, открыв взору обширную поляну. Если верить моим проводникам, до сих пор нога журналиста не ступала сюда — на Ярославскую землю среди вологодских лесов и болот.

КРАЙ СУРОВЫЙ ТИШИНОЙ ОБЪЯТ На карте до Голодяйки протянута дорога с асфальтовым покрытием. На самом деле асфальт давно исчез под толстым слоем грязи. Это последнее поселение на нашей стороне. Дальше ярославских деревень нету. Ближайшая деревня Гурлево, что в двенадцати километрах от Голодяйки, уже на вологодской стороне. Можно было прокатить мимо Голодяйки с песнями. Но мы чуток задержались. Сделали остановку из-за Виктора Николаевича Моисеева. Он в Голодяйке родился, тут и пригодился. На память пенсионер не жалуется. Хорошо помнит время, когда колхозная жизнь бурлила. Колхозное стадо было не ровня нынешнему. Хоть по рогам, хоть по хвостам, хоть по головам считай — все равно много получается. И каждая крупная рогатая голова корма требует. Сенокосов не хватало. И в качестве резерва в колхозе «Маткома» использовали 160 гектаров отдаленных покосов за лесом по обе стороны речки Ишмик. Собственно говоря, сельскохозяйственные земли и стали причиной того, почему кусок Ярославской области оказался за границей. Главный лесничий Пошехонского лесхоза Николай Алексеевич Титов показал мне отгадку в толстенном талмуде по лесоустройству и лесопользованию. Согласно правительственному решению в 1940 году 32175 гектаров лесов было передано из состава Ярославской области Вологод-скому областному управлению лесами. Данное решение не распространялось на земли сельскохозяйственного пользования — леса и луга — общей площадью свыше 400 гектаров. Провели размежевание в натуре, и на территории Вологодской области появился почти равнобедренный треугольник Ярославской области. Ну да вернемся к Моисееву. Как он сам говорит, всю трудовую жизнь был в бригадирах. В 1960 годах три года бригадирствовал на Ишмике — так для краткости называют залесскую территорию. Там работали несколько полеводческих бригад из колхоза «Маткома». Но полвека назад на Ишмике был свой колхоз — «Красное Залесье». — Раньше что не деревня, то колхоз. Например, у нас в Голодяйке был колхоз «Воля», — вспоминает Виктор Николаевич. Дал же Бог деревне название. — Не мы ее так назвали, — развел руками Моисеев. — Мало ли деревень с названиями, как у Некрасова в поэме «Кому на Руси жить хорошо»: Заплатово, Дырявино, Разутово, Знобишино, Горелово, Неелово — Неурожайка тож. Голодяйка вопреки названию продолжает существовать. Пусть народу убавилось с годами. В позапрошлом году двенадцать детей ходили в школу из Голодяйки. Молодежь не задерживается. Кончают школу — и в город. На ферме остались четыре доярки. Они дорабатывают до пенсии. Нарушат ферму — что потом будет? Однако с карты Голодяйку списывать рано. Крепкий мост через реку Маткому внушает надежду на завтрашний день уединенной деревни Пошехонского района. Раньше крайней точкой была деревня Ишмик. Хрущевское укрупнение колхозов поставило крест на «Красном Залесье». В конце 1950 годов коренные жители из Ишмика уехали. Но свято место не опустело. Там стали хозяйствовать посланцы из «Маткомы». — Мы работали на Ишмике с выездом — пока с сеном не управимся. Как-то в июне на Казанскую вернулись, а как-то до конца августа до Успенья Богородицы сеном занимались. Дождь испортил дело. Сено хранили в сараях и вывозили по зимнику. Был однажды жаркий год, когда на Ишмик завезли пресс и все сено оттуда в кипах вывезли на машинах. — Давно там не работают ваши колхозники? Виктор Николаевич призадумался: — Валентина Александровна Ковалева поди пять годов как председателем в «Маткоме». До нее председателем был Геннадий Александрович Бутеров. Так вот, в последний год его председательства, помню, еще рулоны с сеном катали на Ишмике. Напоследок Виктор Николаевич растолковал, как туда добраться от Голодяйки. По лесной дороге восемь километров, напрямки — меньше. Мы пошли напрямик. ЗА ТУМАНОМ И ЗА ЗАПАХОМ ТАЙГИ — Правда, что там повсюду пахнет земляникой? — допытывался у меня пожилой лесник. — Мне одна богомольная женщина об этом рассказывала. Удивительно, но его суровые товарищи, ожидавшие в «уазике-буханке» нашего возвращения, даже не засмеялись, услыхав столь наивный вопрос. Оказывается, отработав в Ермаковском лесничестве около двадцати или более того лет, они ни разу не были на краю земли Ярославской. Во-первых, это не их территория, а земли Пошехонского сельского лесхоза и угодья СПК «Маткома». Во-вторых, и это главное, и пешему, и конному туда нет пути без опытного следопыта. Анатолию Алексеевичу Фивейскому — мастеру леса — опыта не занимать. Из своих без малого пятидесяти пяти лет жизни он три десятка посвятил лесному хозяйству. Вкалывал в поте лица на трелевке леса, управляя могучим трактором-вездеходом, а как получил среднее специальное образование в Тихменевском лесхозе-техникуме и стал мастером, так вдоль и поперек исходил 14492 гектара Ермаковского лесничества, осуществляя ревизию обходов и отвод делянок. Все 78 кварталов, включая те шесть кварталов, что примыкают к Вологодской области. Но на просеке, уходящей в глубь вологодской чащи, Анатолий Алексеевич пропустил в лидеры своего подчиненного — лесника Александра Судакова. Напутствовал: — Ну, Иван Сусанин, веди нас. Александр повел. Он гораздо моложе мастера. По стажу работы в лесу в два с половиной раза уступает наставнику. Но за двенадцать лет Судаков, похоже, лес изучил до последнего кустика. Александр Павлович — один из немногих местных, пошехонских аборигенов, кто знает все тропы в приграничных вологодских лесах. Без компаса и карты наш проводник размашисто шагал только ему одному ведомым маршрутом. Незнайке повторить пройденный путь будет морока. Незнайка будет кружить по лесу, вязнуть в болотном мху и чертыхаться в поисках брода через Маткому, Узкую Маткому, Ишмик и Ягорбу. Озорница речушка Ишмик. До чего же замысловатые кренделя выделывает, петляя туда-сюда, прежде чем влиться в Маткому у основания треугольника, на который похож на топографической карте осколок Ярославской области. В самом центре треугольника когда-то была деревня — тезка речки. Деревня Ишмик, почти двадцать лет бывшая столицей ярославского анклава на Вологодчине (точнее то, что от нее осталось), и являлась пунктом назначения нашей экспедиции. ЛЕСНЫЕ РОМАНТИКИ «Все, вернусь домой — буду каждое утро делать зарядку и бегать трусцой», — я проклинал гиподинамию и лишний жирок, шагая в арьергарде. Александр неутомимо вел нас вперед, не убавляя шага. Что ему, он высокий, широкоплечий мужик, кипел здоровьем. Худощавый Анатолий, хоть и говорил о приближении пенсии, ничуть не отставал от молодого вожака. И одышка его совсем не мучила. Сказывалась многолетняя закалка. Я старался поспевать за ними след в след. Шаг вправо, шаг влево — либо коряга за ногу зацепит, либо с чавканьем раззявит пасть мшистая болотина. За сучками и ветками тоже нужен глаз и глаз, чтобы не получить в глаз. И не раз. Слава вологодским лесникам! Они держат просеку в порядке. Три-четыре года без должного ухода — и просека зарастет дурным лесом. Ивняк да осинник быстро дадут поросль. Когда-то здесь шумела тайга. Но в 1934 — 1936 годах хвойные леса охватили пожары. Может, противники советского строя хотели сорвать планы по заготовке древесины. Оправившийся от огня лес стал смешанным — лиственные деревья потеснили ель. Я шел и питал надежду. Вот сейчас Анатолий скомандует: «Стой! Перекур». Сколько уже отмахали по просеке. Рубашка на спине насквозь промокла от пота. Они закурят, я передохну. Заодно поговорим про жизнь. Чего это мы все на ходу разговоры разговариваем? Напрасно я надеялся на привал. Они оба не курили. — У меня из десяти лесников половина не курят. Воздух-то какой в лесу — не надышишься. Зачем же его и себя дымом отравлять, — ратовал мастер леса за здоровый образ жизни. Привел положительные примеры. В деревне Григорово живет бывший лесник Сергей Алексеевич Вихарев. Ему 91 год, супруге Надежде Федоровне Вихаревой 86 лет. Другой лесник-старожил Виктор Николаевич Ваничев дожил до 85 лет. В деревне Никольское, что в восьми километрах от села Ермакова — центра Ермаковского лесничества, сегодня один дом остался. В нем и живут Виктор Николаевич и его супруга Валентина Сергеевна круглый год, как на кордоне. Дети зовут переехать к ним — родители не едут. Уж у кого еще другого, как не у Анатолия Фивейского, жена хорошо понимает суть профессии работника леса. В домашнем хозяйстве у них равноправие, но в лесном хозяйстве Анна Макаровна Фивейская — главная. Свидетельство тому большая звезда в петлице, похожая на майорскую. Она лесничий Ермаковского лесничества. Единственная женщина на весь Пошехонский район в таком ранге. За романтикой приехала курская девчонка в даль-дальнюю в 1975 году после окончания Брянского института инженеров лесного хозяйства. В ту пору до села Ермакова еще путной дороги не было. Глушь. Быстро она нахлебалась романтики, подумывала уехать домой. Но люди вокруг нее оказались приветливыми. Стал за ней ухаживать тракторист тамошнего Октябрьского лесокомбината Анатолий Фивейский. В 1977 году они поженились. Хозяйством обросли, дети пошли. Сын Михаил окончил в прошлом году Тихменевский лесхоз-техникум. Сейчас служит в армии в Подмосковье. Придет на дембель, глядишь, продолжит дело родителей. А коли у Анны Макаровны в отличие от супруга высшее образование, то стала она помощником лесничего, а в 1993 году стала над ним и лесниками начальником. Все ее слушаются. Посмели бы не слушаться. Однажды даже медведь ей дорогу уступил. Она только успела приметить, кто-то большой в кустах промелькнул. Вот такие женщины есть в русских селениях: строгие, но справедливые.… Спустя полтора часа энергичной ходьбы впереди между деревьями наметился просвет. Еще пара сотен шагов — и деревья расступились, открыв глазам простор. ОСЕНЬ НА ИШМИКЕ Я не поэт, но сочинил стихи: Сентябрь. Осень красок своих не жалеет. Колоритны пейзажи ее. Среди злата листвы гроздья спелой рябины краснеют, Белым пледом туман по утрам накрывает жнивье. Картина увиденного располагала к лирике. Красота-то какая кругом, лепота! Погода вдруг сменила гнев на милость, осень после полудня уступила место бабьему лету. Серый занавес в выси раскрылся, пропуская солнце. Наконец-то привал. Мы его сделали в шохе. Так по-местному называют сенной сарай. На Ишмике сохранились развалины трех огромных сараев. Судя по закоптелому чайнику, алюминиевым ложкам, пачке соли, сахарному песку и чаю в баночках — место посещаемое. — Охота и рыбалка здесь замечательные, — авторитетно заявил Александр. Словно в подтверждение его слов из высокой травы выпорхнула тетерка. Насчет ершей, окуней и щук, что обитают в Маткоме и Ишмике, пришлось верить Александру на слово. А с какой стати ему врать? Он в восьмом классе учился, когда с отцом впервые побывал тут. Школяры из «Маткомы» приезжали сюда с колхозниками на косьбу. Шумно было, весело. Шохи тогда были исправными. Сейчас от них с каждым годом убывает. Путники тюкают топориками, отбивая доски для костра. Пламя горит весело, вода в чайнике и котелке быстро закипает. Вода в Ишмике приятная на вкус. Правда, столичные охотники все равно опасаются и привозят с собой пластиковые бутылки с минеральной водой. В позапрошлом году москвичи уговорили Александра Судакова организовать для них коммерческую охоту на медведя. Они с приятелем засеяли на Ишмике поле овсом. Удалась или нет медвежья охота у москвичей, он не знает. Для них же больше важен сам процесс, а не результат. У костра посидеть можно и в шохе. Ну а переночевать или от непогоды укрыться лучше в бревенчатом сарае с крышей из шифера, что стоит в аккурат в центре треугольника на месте бывшей деревни Ишмик. По березам и яблоням легко угадать, где были дома. Кирпичи указывают, где стояли печи. Металлическая печка в зарослях травы — свидетельство трагедии. Четверо путников забрели на Ишмик. Переночевали в сарае. Трое утром ушли на охоту, а тракторист, который их привез, сослался на нездоровье и остался. Вернулись к пепелищу. Тракторист сгорел. Хмельной, что ли, был, раз не усмотрел за печкой. Сарай колхозники из «Маткомы» потом восстановили в другом месте. Он сохранился доселе. Внутри железная печка, труба поднимается над крышей. Только вот деревянные нары, на которых спали заготовители сена, разобрали. В память о сенокосных годах недалеко от сарая осталась конная косилка. Давно не пашут, не сеют, не косят на Ишмике. В самой «Маткоме» много земли сейчас без пользы пропадает. И по всему Пошехонскому району, и по всей Ярославской области быльем порастают пашни и сенокосы без ухода. Поэтому и удивились лесники, что я стаптывал сапоги ради того, чтобы повидать заброшенную землю за дремучим лесом. И наивно полагают, что там повсюду пахнет земляникой. Земляникой там не пахнет. Середина сентября — не сезон для земляники. Но там очень красиво. И это пядь нашей родной Ярославской земли. Кому о ней заботиться?

ПоделитесьShare on VKShare on FacebookTweet about this on TwitterShare on Google+Email this to someonePrint this page

Переход по сообщениям