Без вины виноватая

Бывает, встречаются на житейских путях-перепутьях люди настолько светлые душой, что заканчивается их земная жизнь, а свет все идет и идет. И при одном воспоминании о них становится тепло на душе.

Таким человеком в нашей деревне была Елизавета Павловна Павлова. Я пишу «была», а мне нисколько не горько, потому что прожила она очень большую жизнь, и всего четыре месяца не дожила до своего девяностолетия, прожила свою жизнь достойно, все время в трудах и заботах, с улыбкой на устах и оптимизмом в голосе. Жаль только, что не дождалась 60-летия Великой Победы, потому что этот праздник считала самым главным в своей судьбе. Я пришла к ней в дом, когда бабушка Лиза запихивала в устье печки подстилку, покрывала ее льняным, наверное, ею же еще в девичестве вытканным покрывалом. Колхозной бани бабушка Лиза не признавала, считала, что от нее все болезни: пока идешь, охолонешь, обязательно какая-нибудь зараза привяжется. А печка, она, известное дело, семь докторов заменяет, и лечит, и тешит, и от всяких хворей оберегает. И как соседи ни уговаривали ее сходить в баню хоть один раз в год, на Светлое Христово Воскресение — сажу отмыть, бабка оставалась непреклонной. Самое главное в моих встречах с Елизаветой Павловной — это ее рассказы про жизнь. Про свою больше, а иногда и про тех, кого уже давным-давно нет на белом свете. В ту нашу последнюю встречу она, кряхтя и охая, сказала: — Помру я нынче. Да и пора уж мне, загостилась я тут, все подружки мои прибрались, а я не знаю, чем Господа прогневала. — Да живи ты, — возражаю я. — Чего тебе? На своих ногах, у тебя, поди, еще и карточки в больнице нет? — Да, нет, откуда ей быть-то? Только все равно помру, разве вот до Победы дожить, отметить еще светлый праздничек. — Бабка, а зачем тебе Победа, у тебя, что, религиозных праздников мало? — удивляюсь я, прикидывая, что в ветеранах войны она вроде бы не числится. — Этот день для меня особенный. В этот день я хожу к памятнику каяться. — Каяться? Да не церковь же? — Да, не церковь. Да ведь и грех-то мой особенный. Вроде как его нет, а вроде и есть. Никто мне его не отпустит, знаю, а я вот схожу, покаюсь, и легче мне, и опять живу до другой весны. — А я думала, что ты святая, вдова, всю жизнь одна прожила, много работала, детей растила. — Все правду говоришь: и вдова я, и ребятишек поднимала, по миру не пустила, сын пристроен не хуже других, меня не бросает, ездит, помогает. А дочка вот со мной, за нее душа болит, потому-то я и задержалась на этом свете. И работала я всегда и за мужика, и за бабу, и лесу поломала, и земли попахала, и за скотиной походила. Да только не все ты знаешь. Елизавета Павловна долго сидит молча, покачивая седой головой, будто раздумывает, открыть ли нет мне душу, да так, чтобы до самого донышка. А я терпеливо жду и верю: откроет. И будто решив что-то для себя, она начинает свой рассказ: — Мужиком я обзавелась перед самой войной. Привез он меня из Первомайского района. Дочку ему родила, мужа сильно любила. Когда повестку принесли, я как шальная ходила по дому и каркала: «Убьют тебя, все равно убьют. А я без тебя жить не буду, так и знай, я и веревочку припасу, ты там знай, если что…» Он понял, что я не в своем уме это говорю, вот-вот в обморок упаду, еле в чувство меня привел. Когда уходил, девки да бабы своих до города провожали, а я за телегой идти не могла, ноги подкашивались, он меня и не взял. Да и дочка была маленькая, кормить надо. Его убили в первый же год. Как я это пережила, один Бог знает, да еще свекровь, царство ей небесное, хорошая она была, все понимала. Бывало, я проснусь утром и говорю ей: — А сегодня Санько опять ко мне приходил. Говорил: «Подвинься, Лиза, я с краешку полежу». А сам холодный. Свекровь всполошится, запричитает: — Это лукавый к тебе ходит, погубит он твою душу, ой, погубит. Надо чего-то делать, надо к космачке бежать. И сбегала за лес, снесла сметаны да корзинку яиц, принесла какой-то заговор. Как рукой сняло, перестала я по Саше тосковать. Да только бабья-то натура все равно покоя не давала. Баба я была молодая, крепкая, ворочалась ночи-то, не спала. Как без мужика жить? А после войны много в деревне пришлого народу появилось, были те, кто на сплав работать приехали, а кто-то приезжал из МТСа землю пахать. А еще были репатриированные. Вот к нам на квартиру и определили одного такого постояльца. Запахло в доме мужиком. Я столько лет ждала этого, что уж шибко устала. Так устала, что, когда однажды он шепнул, что ждет меня вечером за огородами, я просто ошалела. Кошкой вылезла я к нему через дверцу в сеновале да и побежала навстречу. Свекровь все поняла в это же утро, когда увидела на ступеньках пепел от его цигарки, а на стуле у кровати мое мокрое от росы платье. Ни словом, ни взглядом не укорила меня, не осерчала, не погрустнела даже, а стала помогать мне захомутать его покрепче: лучший кусок мяса — ему, рюмочку — к обеду и ужину. А уж как я его любила, как нежила, как берегла. Да только ничего не помогло. Бывало, обряжаюсь у печки, выгляну под перед, а он сидит за столом, положив голову на руки, и тоскует. Уедет, думаю сама с собой, уедет! Он и уехал. Помню, гуляли мы Николин день, я и запела со слезами в голосе: Мужчины, вы, мужчины, Коварные сердца… А он выскочил из-за стола — и на улицу. Я за ним. Смотрю, забежал в сарай, схватил котомочку, видимо, заранее приготовлена была, и айда. А я и не догоняла, тяжело было догонять, под сердцем-то уж сынок шевелился, да только Петруха не знал об этом. Узнал только через годы, писал, звал сына к себе, да только я не отпустила, для своей радости сыночка вырастила. Сколько уж годков-то прошло, и считать, так с толку собьешься, а я вот все живу и не знаю: грешница я али нет? И что я Саше скажу, когда мы с ним на том свете встретимся? А может, и не узнает он там меня. Как ты думаешь? Он-то вон какой молодой, а я старуха совсем. — Узнает, бабушка Лиза, обязательно узнает и простит. Валентина ГУСЕВА, д. Кладово, Пошехонский район. Фото автора.

ПоделитесьShare on VKShare on FacebookTweet about this on TwitterShare on Google+Email this to someonePrint this page

Переход по сообщениям