— Для вас, уроды, стоит Дом моды, — процитировал явно свои строчки помятый жизнью человек полусреднего возраста. Он прочел их без лишнего пафоса, обращаясь к зданию, которое в семидесятых годах брежневской эпохи притягивало к себе ярославцев как магнит. Тогда казалось, еще пара-тройка таких гигантских построек — и наступит всеобщее счастье.
Разговор наш закрутился вокруг этого памятника конструктивизму. Сошел на моду минувшего времени и на то, что носят сейчас. И конечно, на женщин. Какая же без них мода — без них вообще никакой жизни. Ни на Земле, ни тем более на Марсе. ОБМОРОК С ПОРТРЕТА Дом моды. Для провинциального городка он что Центр Жоржа Помпиду для Парижа. Там — их знаменитый и несуразный Бабур, к которому теперь привыкли. В Ярославле — не менее несуразная коробка из стекла и бетона, которая тоже со временем вписалась в ландшафт. Народ любил здесь бывать. Где еще можно было купить приличной материи на брюки? Конечно, в Доме моды. Там был такой выбор, какого в городе не встретишь нигде. Потому что выбора просто не было. В Доме одежды висели готовые костюмы в рубчик, в клетку и полоску, а также целые эшелоны платьев одного фасона. То же наблюдалось в универмаге, магазинах «Заря» и «Богатырь». По радио звучала песня: «Если радость на всех одна, то и беда одна». Кургузые пиджаки с белой рубашкой и галстуком. Одинаковые, как в президиуме Верховного Совета на фотографиях в три ряда в красном уголке. Одинаковые одутловатые лица. Что ни снимок члена Политбюро, то обморок. Народ был настолько един, точнее, так выровнен по социалистической планке, что одно платье или рубашка было всей бригаде к лицу. Порой даже по размеру. Питались-то, считай, из одного котла — картошечка, селедочка. В ПОРТКАХ СВОБОДЫ НЕ ВИДАТЬ Там, где сейчас стоит Дом моды, когда-то стояли частные дома. В одном из них, с огородом и садом, родился и жил Валерий Сергеевич Коноплин. Ему нравился их огромный домина. Он рассказывает, что в детстве часами мог торчать на чердаке. В саду росли раскидистые яблони, и в урожайный год спелые плоды девать было некуда. Совсем как в эту осень, когда яблок просто пропасть какая-то. Только яблони Коноплина отцвели уж давно с садом вместе. Город рос, частников расселяли. А деревянное жилье шло под бульдозер. Яблони выкорчевали и построили на этом месте Дом моды. Неудивительно, что Коноплин его тихо ненавидит. Через это чувство он подался в бытовое диссидентство. Поливал грязью все советское на своей советской кухне, начиная с домов моды и ими же заканчивая. Сегодня об этой своей тихой оппозиции он рассказывает без особого энтузиазма. То ли года остудили, то ли увлечения юности прошли, как с белых яблонь дым. Валерий с друзьями когда-то коротал время под «Битлов». Казалось, подружись СССР с Западом — и рок-н-ролла будет навалом. А что еще надо для счастья в семнадцать лет?.. С невероятным пылом ребята пели под гитару репертуар знаменитой ливерпульской четверки. Почти на чистом английском, с ухмылкой утверждает Валерий Сергеевич. Когда после школы пришел в пединститут поступать на иностранный, преподаватели думали, что он выпускник 4-й «английской» школы. Ничуть не бывало. Учился в обычной. Еще казалось, что джинсы «Леви Страус» — символ свободы. И вот на пятом десятке жизни, протерев не одну дюжину грубых синих штанов, Валерий Сергеевич пришел к выводу, что в портках свободы нет. Нет ее и без портков, добавил он позже, когда разговор перешел на женщин. ЛЕТ ДЕСЯТЬ БЕЗ ПРИЛИЧНЫХ НОГ Как всякий человек в тоске по прошлому, Коноплин постоянно приходит на место своей юности беспечной. Началось еще в институте. Незаметно как-то он стал присматриваться, как складывается жизнь вокруг и внутри неродного теперь ему Дома. С отрадой отметил, что там мелькает масса интересных женщин. — Так это, наверное, были модели с длинными ногами на высоких каблуках? — Я поначалу думал: откуда в Ярославле столько красивых женщин? — А может, возраст, гормоны свою роль сыграли? — Да тогда и понятия не было ни о каких гормонах. Привлекательная бикса пройдет, и сразу жить веселей. — «Бикса» — так, что ли, подруг звали? — Еще герла, чувиха. Представь: накрашенная такая, юбка мини, обтягивающий грудь свитер-лапша и сапоги-чулки на платформе. Представить можно. Увидеть практически нельзя. Девушки, похожие на мою дочь, идут в джинсах. Уже ледок на лужах, а у них пузо голое. Дамы посерьезней тоже ног не показывают. Все больше в брюках. Приличной женской ноги в чулке не видел лет десять. — Больше, брат, больше. РАЗНЫЕ У НАС КУРСЫ — А может, как в анекдоте: сейчас, мол, думаю о женщинах, думаю, и хоть бы хны. Наверное, с головой что-то стало. — Да ты оглянись: кто сегодня у мужика спрашивает, что ему нравится? Атакующий стиль, эмансипация. Вон идет. Ее чувихой назвать язык не поворачивается. — В банк идет, наверное. Бизнесвумен. Строгий брючный костюм, застегнута на все пуговицы, холодных тонов макияж. — Про такую думай не думай — результат нулевой. Ты спроси, спроси ее чего-нибудь. — Э-э… Извините, который ч… Погода сегодня х… Какой с утра курс доллара, в конце концов? — У нас абсолютно разные курсы. И концы тоже. Действительно, полное ощущение, что нам не по пути. Разговора не получилось. Сразу поникло что-то внутри. СОДРАТЬ С БАРДО — А ты, Сергеевич, наверное, кадрил моделей-то? — На показы ходил. Точнее, туда еще попасть надо было. Зато уж это было настоящее событие. — Это что, вроде «вот девушка Зина, она — птичница. С утра Зина спешит на работу. На ферме ее ждут маленькие пушистые комочки. Еще издали заметив ее симпатичный комбинезон, они начинают радостно пищать»? — Мы начинали пищать на показах купальников. — Купальный ансамбль мини-бикини, что ли? — Какое! Это только в кинокомедии с титрами «их нравы». Чтобы зритель увидел хоть капельку голого советского тела. А вживую демонстрировали купальники, похожие на спортивный костюм олимпийской чемпионки по гимнастике Людмилы Турищевой. Закрытые чуть не по горло, с вырезом на спине. Для загара, очевидно. Зато ноги у девушек светились, как прожектора. — А как же мини и чулки там всякие? — Их носили вопреки общепринятой норме. Сдирали фасон с польского журнала «Урода» или из фильмов с Брижит Бардо. — С Бардо было что сдирать. БУКЕТ ИЗ СЕЛЕЗНЕВОЙ И КРАЧКОВСКОЙ Мимо проходит крупная в особенных местах барышня. Валерий Сергеевич обращает внимание: — Девушки были вот такие примерно. Моя знакомая походила на Наталью Селезневу. — Жену, что ли, бывшего спикера российского парламента? Ей же прилично уже? — Актрису советского кино! Звезду экрана. «Приключения Шурика», «Иван Васильевич меняет профессию». Вспомни ее в сарафане, талия, корпус — точеная фигурка! На молодую Селезневу — ниже пояса, а выше — на Крачковскую. Тоже, конечно, молодую. Хотя возраст не играет первой роли. — Мощный портретик возникает. — Представь ее в блузке с вырезом и в юбке с поясом. У меня в голове возник букет эквадорских роз из-под Знаменской башни, с тяжелыми бутонами, в шуршащей обертке, туго перехваченный яркой лентой. Словно высокий ворот над подолом. Сердце екнуло. КАК ШЕЛКОВАЯ — Да, женщину делает хороший подол. Он создает необходимый маневр. Развевается при ходьбе или, наоборот, подчеркивает линию ноги. Чуть приподнимает покров тайны и в следующую секунду скрадывает. «Ее упругие шелка… И перья страуса склоненные…» — Про перья ты хватил. Это НЭП какой-то. А про шелка — в самое сердце. Гладкие формы, приглушенный свет в тяжелых отливах ткани. — А ты же джинсы любил, чему там отражаться? — Когда в обтягивающих брючках на лекцию приходит одна девица на целую аудиторию, то эффект секс-бомбы ей обеспечен. И то — не будет же она, такая исключительная, ситцевое белье носить. Шелка, брат, шелка под грубым джинсом. ТЕОРИЯ ИЗБЫТКА И НЕДОСТАТКА — Да, если в брюках бродит весь штат сотрудниц, то глаз замыливается. Их ведь тоже надо носить с умом, чтобы на брючки было похоже, а не на штанишки. Зато теперь в людное место барышне стоит только заявиться в юбке с голыми коленками — и все мужики у ее ног. — Ну, не каждой дано тонким образом привлекать к себе внимание. К тому же на работу нормальная не потащится в вечернем платье или в пеньюаре. В офисе работать надо, а не отвлекаться. — Некоторые, подозреваю, не могут отвлечься и после работы. Такое впечатление, что так и ложатся спать в футляре. — Есть такой тип. Но лучше уж в строгом костюме по фигуре, чем в фривольном с пузырями на локтях и коленках. — И лучше не выставлять напоказ то, чего нет. Обтянуть малокровные прелести — все равно что пожаловаться на их отсутствие. — Действительно, приличнее похвастаться избытком. Тут тоже надо применить умело тактику открытого и замаскированного пространства. Допустим, оно скрыто от глаз и при этом ясно дает понять, что там спрятано. Чем ты мог бы обладать при счастливом стечении обстоятельств. ГУДОК «МИХАИЛА СВЕТЛОВА» — Да ты, Валерий Сергеевич, почти Кристиан Диор в развитии теории одежды. Не прошли даром уроки твоей Селезневой. Научился ты оценивать то, чем еще не обладаешь. — Пришлось, ведь Дом моды стал мне как родной. Вот ты зайди сбоку, со стороны улицы Победы. Там ты найдешь уникальное пространство, без единого клочка рекламы. Первозданность ушедшей эпохи сквозит в этих прямых и острых углах. Можно встать на лестнице в скрещении жестких линий и подергать штанину на манер «брюки превращаются… превращаются брюки». Штанина останется на месте. Сердце защемит, и со стороны Волги вдруг прогудит пароход «Михаил Светлов». А стих Сергеевич в запале написал. Очень уж было обидно съезжать с обжитого места.
