Эту фотографию я знаю с самого детства. Она лежит среди прочих семейных снимков в стареньком ридикюле. На обороте карандашом написано: «Брату Коле от брата Вани Ханина. Взгляни и вспомни. 43-й год». Вот он, мой родной дядька Ваня, идет после ранения среди сосен госпитального Серпухова. Дядьке 17 лет, почти пацан. В качестве артиллериста он уже принял боевое крещение на передовой.
«Прощай, Родина!» — так звали солдаты Великой Отечественной свою пушку 45-го калибра. Отчаяние вперемешку с лихостью звучат в этом прозвище. «Эх, мать вашу за ногу!» — шапку о землю, деваться некуда. Прощай, Родина! И бойцы катили свою сорокопятку на передний край, на линию огня. Вставали прямо под пушки врага. Били прямой наводкой и наши, и фашисты. Шансов выжить практически ноль. Выкатывали ночью, вспоминает мой дядька, под покровом темноты. Надо было зарываться в землю, окапываться как следует — да разве успеешь. Поэтому пехота еще могла спрятаться в окопе, а расчет вместе с орудием был как на ладони. Этот его рейд случился в первые же дни прибытия в боевую часть. До этого деревенского мальчишку скорым образом натаскали в училище, куда что подавать, как чего крутится. Еще раньше безусого своего сына напутствовал мой дед: «Держись пожилых, куда старики — туда и ты. Целей будешь». Может, и поэтому еще дядька Ваня остался цел. Недавно мы отметили ему 80 лет, так отцов наказ он помнит до сих пор. Выкатили, значит, пушку на заданную позицию. Сколько могли отрыли дерну саперными лопатками, чтобы заглубиться. Тут и рассвело. Что может нынче вспомнить мальчишка-боец о том, что началось с восходом солнца. А случился кромешный ад. Небо упало на землю. Враг перепахивал шквальным огнем наши позиции. Расчет оглох после первых же ближних попаданий. Что творилось в двух шагах, трудно было описать. Твердь встала на дыбы и, казалось, навсегда повисла в воздухе. Действовали как заведенные, вели ответный огонь. И тут шарахнуло так, что когда дядька мой пришел в себя, то в полной тишине увидел, как его сорокопятка лежит, опрокинувшись навзничь, расчет разбросало в разные стороны, и сам он не может двинуть ни ногой, ни рукой. Контузия была сильной, но излечимой. При выписке из госпиталя отцы-командиры, видимо, пожалели мальчишку, хлебнул уже. Поэтому приписали его к полку гаубиц. Тоже артиллерия, только огонь свой она ведет с более дальних позиций. Вспоминает дядька, как попали они однажды под обстрел своих истребителей. Свои своих измолотили в щепки — на войне и такое случалось. Раненный в ногу командир приказывает отпрягать посеченную осколками лошадь. Лошади протащили пушки через всю войну, их берегли пуще глаза, и вот тебе раз. — Распрягай, — говорит командир Ване, — высвободи упряжь и пристрели скотину, чтобы не мучилась. Лошадь глазом косит, ушами стрижет, по напруженному телу ее пробегает дрожь. Человек-то не соображает, что вокруг происходит, когда гремит война, а тут животное. Лошадь жмется к дядьке, словно защиту ищет у деревенского паренька, чувствует обращение. У того слезы из глаз. Он видел смерть, товарищей терял, сам был на волосок от гибели, а лошадь жалко. Не смог он застрелить животное. Командир видит такое дело, махнул рукой. Вот так и воевали. В нечеловеческих условиях душа человеческая осталась жива, и сломить ее было невозможно. Иван Ханин освобождал Прагу, брал Берлин. Дело наше оказалось правое, мы победили. Будь здоров, дядька Ваня, живи подольше!







