Мы, люди, — сильные существа. Мы — хозяева на этой планете. Но почему-то никак не можем научиться изменять самих себя. В минувшем апреле я решил кардинально изменить свою жизнь. У меня было много причин начать все заново.
Во-первых, финансовый кризис: компания разорилась, и я остался без работы. Во-вторых, человек, которого я любил, эмигрировала с родителями за границу. Были и в-третьих, и в-четвертых. Что делать дальше, я не знал. Искать работу для меня было бессмысленно, и единственное, что пришло мне в голову, — записаться в свою Богом забытую районную библиотеку и какое-то время попробовать валяться на диване с книгами, спасаясь от липкого чувства безысходности ситуации. Чтение от депрессии не спасло, провалявшись немного, я твердо решил кардинально изменить свою жизнь: уехать из Ярославля, найти работу, новых друзей и т. д. Глупо, конечно, но для осуществления своих, как мне казалось, жизнеспособных планов я выбрал Санкт-Петербург. Знакомых в Петербурге, не люблю по- чему-то это слово — «Питер», если не считать нескольких местных фриков, у меня не было, и на что я надеялся — непонятно. Планы по изменению себя мне еще тогда казались слишком непрочными, но это не помешало мне ледяным ноябрьским утром выйти на перрон вокзала. Примерный ход моих мыслей: найти жилье, устроиться на работу, обзавестись знакомыми, посетить Эрмитаж и клуб «Грибоедов». Бабок, что сдают комнаты и квартиры, по причине раннего утра на вокзале еще не было и, естественно, я отправился пройтись по Невскому. Погода ужасная, а все бары уже открыты… Попав к одиннадцати утра на какую-то там площадь, где питерские бабки сдают свои заплесневелые углы, я был настолько пошатываем пронзительным питерским ветром, что приличное жилье мне сдать отказались. — Я приехал по работе в ваш город, — объяснял я морщинистым риэлтершам причину, по которой мне нужна недорогая квартирка в центре города. — По работе приехал, а с утра пьяный уже, — защищали они свою жилплощадь. Все мои сомнительные планы и туманные перспективы были бы уничтожены уже тогда, если бы одна из них не сжалилась и не отвезла меня смотреть комнату на канале Грибоедова. Комната как комната: перепаханная чьими-то телами кровать, книжный шкаф и огромное окно — жить можно. Хозяйка квартиры мне тоже понравилась. «Какая милая и интеллигентная женщина», — подумал я. «Слышь, ты, гость из провинции, с вентилем газовым в ванной аккуратнее обращайся, а то как херакнет», — сказала она. Хозяйка действительно была интеллигентной бывшей учительницей, просто вконец спившейся. Попросив показать документы и взяв плату за месяц вперед, она предложила сгонять за водкой. Я не обиделся: глядя на мое невыспанное с дороги и опухшее от утренних алкогольных возлияний лицо, предложение сбегать за водкой казалось вполне естественным. Однако я отказался от продолжения банкета и пошел обживать свое временное пристанище. Разобрав вещи, взял из книжного шкафа «Путеводитель по Ленинграду» и принялся его изучать. Но странный звук, доносившийся непонятно откуда, мешал мне сосредоточиться: было такое ощущение, что кто-то рядом ел газеты. И действительно. Она сидела в шкафу и ела старые газеты, нагло смотря на меня тусклыми глазами. Ничего не имею против крыс, домашних особенно, но моя хозяйка могла бы и предупредить меня о соседке по комнате. А потом вышел на кухню и понял: здесь все так и должно быть. На стене огромной кухни было намалевано: «Я вызываю тебя, Капитан Африка». В голове сразу стали всплывать образы столпов питерского андерграунда — БГ, Африка, Курехин. На грязной плите в грязной кастрюльке кипела грязная вода, а на диванчике, стоящем тут же, на кухне, лежало нечто. Это нечто я сразу зауважал, увидев «нечтину» обувь — сапоги примерно 48-го размера. Телесную оболочку хозяина сапог увидеть не представлялось возможным, так как все это было накрыто несвежим одеялом. Но, судя по тому, что запах перегара достиг моего заложенного носа даже сквозь толстое с грязной жировой прокладкой одеяло, лежащий на диване заслуживал мегареспекта. Окунувшись в затхлое болото типичной питерской коммуналки с сильным креном в бытовой алкоголизм, решил выбраться на свежий воздух, подумав, что если тотчас же не сделаю этого, то навсегда останусь в этой квартире и в этой жизни, научившись лет через пять дышать перегаром сквозь одеяло. Оделся, внимательно посмотрел крысе в глаза и вышел на съежившуюся от холода и прохожих улицу. Решил сходить в Эрмитаж. Сходил. Красиво там, конечно, но, учитывая то, что пить я начал еще рано утром, сокровища мирового искусства плохо ложились на мое состояние, и поэтому через 15 минут, отчаявшись самостоятельно найти оттуда выход, я, стараясь не дышать на смотрительницу музея, спросил, где выход, и ушел. Санкт-Петербург — хороший город. Но только не ранней весной. Главная артерия города — Невский проспект — выглядела как вена, в которую только что загнали пять миллилитров свернувшейся крови. Мертвые фонари, грязно-серые дома и много сумасшедших. Где еще на улице к вам подойдет пьяный художник и предложит нарисовать ваш портрет за любое количество имеющейся в вашем кармане наличности? Где еще вы не сможете отказаться и, купив себе и художнику по бутылке пива, пойдете работать натурщиком на подоконнике грязного питерского подъезда? Вот мы и сидели. Я с пивом и натянутой дурацкой улыбкой, так было надо для экспозиции, свесив ноги с подоконника. Он — заросший, с желтыми свисающими сосульками давно не мытых волос, с папиросой в правой руке и тоже пивом в левой. Третьей, непонятно откуда взявшейся рукой, он умудрялся еще и рисовать. По лестнице то и дело шмыгали бабки с мусорными ведрами, заглядывали художнику через плечо, давали советы и заставляли дышать запахом своих мусорных ведер. Через пятнадцать минут я был нарисован. Фальшиво улыбающийся я смотрел на меня на фоне Петропавловской крепости. Это обошлось мне в бутылку крепкой «Балтики» и десять рублей мелочью. Сидя в каком-то кафе, начал думать, что аэродром, который я выбрал для старта к новой жизни, слишком давно никто не убирал. И такой старт мог оказаться опасным. Купив пачку пельменей и бутылку самого дешевого вина, отправился в свое временное пристанище. Деньги, которые я уплатил за жилье, материализовались в виде кучи водочных бутылок на кухонном столе. Хозяйка салона снова предложила выпить с ней и ее друзьями, но я отказался, сварил пельменей и отправился спать. Проснулся ночью от громкого стона диванных пружин. Мог бы и не выходить на кухню, и так понимая, что моя хозяйка остервенело делает секс с кем-то из участников званого ужина. Но все-таки вышел… Если вы когда-нибудь видели умилительную картину соития двух немолодых и сильно пьющих людей, то наверняка, как и я, остались тронутыми увиденным. Сильное зрелище, чего уж там. Странно, но именно эта картина стала решающим фактором в моем желании немедленно вернуться в Ярославль и прекратить изображать из себя одинокого отверженного мученика, решившего убежать от всех и вся. Проснувшись рано утром от холода, быстро собрал вещи и попытался уйти. Однако питерские всегда были хитрыми ребятами, что и сегодня наглядно демонстрируют, и на ночь заперли дверь ключом, которого у меня не было. Походив по комнатам и насмотревшись на распластанных в немыслимых позах осколков местной интеллигенции, понял: будить кого-либо из них и что-то спрашивать бесполезно. Вернулся в комнату, допил вино, украл на память книжку Лимонова, открыл окно и прыгнул. Со второго этажа на козырек подъезда. Оттуда на землю. Невысоко. В сторону вокзала я шел, нет, не шел — почти бежал. По пути купил в ларьке журнал «ОМ» трехлетней давности и пачку дешевых папирос местного производства — в Ярославле таких не найдешь. Эти покупки плюс портрет «Я» стали самым ярким моим воспоминанием о городе, который оказался сильнее меня. А еще я понял — невозможно пытаться что-то изменить в жизни, поменяв лишь местожительство. Спасибо за это озарение пьяному художнику в подъезде, переплетенному клубку немытых ног в жарком соитии, холоду, дешевому алкоголю и крысе с грустными глазами, которая, я уверен, до сих пор пережевывает старые газеты где-то на канале Грибоедова.







