Считается, что огромные очереди за чем-либо ушли в прошлое. Это принадлежность советского образа жизни. Но есть места, где такие очереди не только не уменьшились, а разбухли. Например, в больницах для рядовых владельцев медицинских полисов. Я в последний месяц наведывался туда каждую неделю не по разу и убедился в этом. От жителей из глубинки, собравшихся по серьезному поводу в Ярославль, часто приходилось слышать: «Чтобы туда попасть, надо недели две походить». То есть получить направление, сдать разные анализы, не проворонить прием у врачей.
ИДЕШЬ хоть к терапевту, хоть к хирургу в Мышкинской больнице — очередь огромная. С непривычки теряешься: не попасть! Разве один доктор в состоянии принять столько пациентов? По наивности вспоминаешь что-то из писем Чехова: и врача, и писателя. Кажется, тогда нагрузка была иной. А теперь людей заставляют крутиться. Многие норовят пройти на прием хитростью: «Я только спросить… Мне только подписать». А эта, вынырнувшая из коридора женщина, прижалась к косяку заветной двери и, никого не слушая, готовится к рывку внутрь без какого-либо объяснения. На клеенчатых диванчиках начинают нервно разбираться: кто идет с номерком, кто с бюллетенем? Вспыхивают споры. И так прошла одна неделя, вторая, и вы наконец там, куда так рьяно пробивались: в онкологическом диспансере на улице Чехова в Ярославле. Место, которое в молодости старался обходить стороной, поглядывая на это хмурое здание со смущенными чувствами. Чего греха таить, казалось тогда оно мне вратами в мир иной. Теперь я сам настойчиво торюсь в эти врата. Еще в воскресенье вечером приехал в Ярославль, переночевал у знакомых. Пришел сюда после восьми утра — зал у регистратуры уже полон: человек пятьдесят! В понедельник, говорят, всегда наплыв народа, а врачей, слышу, не хватает. Много здесь больных из разных районов области. За час стояния добрался до окошечка. Потом дело пошло быстрее, потому что уже имел явку к врачу. Оставался пустяк — в приемном покое переоблачиться в больничную одежду. И тут — затор: ушло почти три часа! Казалось бы, дело пустяковое, минут 10 — 15 хватит. Опять очередь нервничала. Нервничала и сестра в кабинете, куда мы ждали вызова, там слышался голос, что «одной с таким количеством карточек не справиться, вообще достали!» Один из дожидавшихся, афганец, не выдержал, пошел и засосал, как он всем объявил, пузырек боярышника. Только около часа дня я попал в назначенное мне отделение с оригинальным названием: «Голова — шея». Позднее, опять же по Чехову, я примеривал рамки своей журналистской работы к объемам медицинской. Если бы я пропустил через себя 10 — 15, пусть 20 человек с утра до обеда и у каждого надо было взять информацию, то это — допустимо. Но вот если у каждого найти болезнь, потом дать рецепт лечения, да еще поговорить с опасно больным, успокоить… А вдруг — ошибешься? Девчонки в белых халатиках бегают здесь, как мышки, будто это не больница, а конвейер на заводе, по которому наплывают и наплывают на них лежащие под капельницами или после операций. Хотя бы вот этот пятидесятитрехлетний человек без голоса, с вырезанным горлом, где сопит вставленная трубка. Мир твердит: курение табака повышает вероятность заболевания раком. Но нигде я не видел столько курящих, как в «Голове-шее». Курят, конечно же, от потрясения, вызванного неожиданной бедой. Ведь это у других, из страшных рассказов, бывают злокачественные опухоли, а ты — другой. Новички знакомятся, рассказывают друг другу о своих злоключениях. У многих здесь — опухоли однотипные. После ужина вышли погулять несколько человек во двор из Рыбинска, Углича, Мышкина. И, закурив, завели беседу. Вдруг один, прихрамывающий, спохватился: «Давайте снова обойдем вокруг больницы, как вчера!» И все пошли. Впереди — самый молодой, ему перевалило за сорок. Опухоль у него — за щекой, выпирает краснотой в глаз, который слезоточит и почти закрылся. У двух других, пятидесятилетних, рак горла. У самого старшего, уже пенсионера — рак под языком. А у того, что курит «Приму», уже вторую сигарету — поражены легкие. Он обстоятельно рассказывает, как распознавали у него болезнь в районной больнице. Так и идем по дворам и закоулкам вокруг ракового корпуса. — Сейчас бы сидеть в лодке на Волге да ногами в воде плескать, — говорит тот, у которого будут удалять глаз. — Раньше мы как-то не замечали всего этого, думали — оно нам так и положено… А теперь как-то по-иному время пошло… Я врача спрашивал: за «баранкой-то» я останусь? Он говорит: «Останешься!» А теперь говорят: «Дело не о работе идет, а о спасении жизни!» Медленно идем, не торопимся. В темном углу, прямо из фундамента пробивается деревце на свилеватой ножке, похожее на карликовую березку. Тут же и две понурые крапивы, изъеденные желтыми пятнами. И репейник — непривычно тощий, мелкий… Навязчиво приходит на ум, что эти растения больны той же, что и мы, болезнью. — Как всегда, ровно за 11 минут обошли! — радуется чему-то человек с больными легкими, что курит «Приму». Его радость передается человеку, у которого скоро вынут глаз. Что их так заинтересовало? Почему и мне это так запомнилось?.. А мытарства в очередях уже потускнели в памяти. Я тоже хочу что-то сказать во время этого обхода. Хорошо бы определить норму: каждому, опасно больному дожидаться приема примерно те же одиннадцать минут, то есть столько, сколько занимает обход вокруг больницы. Мне кивают, но вяло, уходя в свое. Потому что все мы попали точно в иное измерение, и время теперь для нас течет по-иному, как верно сказал тот, кому вдруг захотелось поглядеть на Волгу, поболтать в ее волне босыми ногами.
