Мать и дочь

В тревожном 41-м году Верочке было два года, а двум ее братишкам шесть и восемь. Жили они в великолукской кондовой деревушке Крестилово. Отца заядлого гармониста и частушечника, тридцатидвухлетнего колхозного счетовода сразу взяли на фронт.

В первую же ночь после объявления войны сельсоветовский нарочный стукнул в окно, разбудил всех, при свете керосиновой лампы вручил под расписку повестку. Мать, рядовая колхозница, запричитала: «Ой, Егорушка, муженек ты мой, на кого нас оставляешь?» Небольшого роста, но ладная, кареглазая, в одной исподней рубашке, заметалась по избе, с испуга не зная, за что взяться: переложила с одного края лавки на другой катаное давеча белье, подтянула гирю у глазастых ходиков. Истово крестясь на божницу, зажгла лампадку к Спасителю вот только тогда и пришла в себя.

К печи, к печи! Варить и парить мужику! Взяла с подтопка сухую чурку, нащепала лучины, запалила, зашуровала ухватом.

Отец привернул лампу, поправил укутку детей, отыскал котомку, положил на лавку, вышел с лампой в сени, принес вялых листьев табака, с оглядкой на вновь уснувших детей затюкал по доске топором. Мать укладывала в котомку шпик, яйца вкрутую. Отец нежно перехватывал ее руки: «Хватя, хватя мне харчей! Лучше табачку поболе положу!» Мать плакала: «Господи, один табак готов есть!» Отец прижимал ее голову к своей груди: «Не плачь, не плачь… Вот что… Хромку мне сохрани. Приду, сыновей буду учить играть!»

В полдень построили в райцентре у военкомата мобилизованных и пеходралом двинули в сторону Новоржева. Деревня обезмужела, присмирела, но ненадолго. Уже через неделю потекли по большаку, который рассекал деревню на два неровных куска, беженцы из Прибалтики, а чуть позже и разрозненные группы отступающих солдат.

Все дни стояло несусветное пекло. Видно было, как в раскаленном мареве пугливо дрожали тонкие непрочные нити воздуха.

При почти упавшем солнце мать с серпом в руках прибегала с колхозного переспелого жнива: «О, горе, хлебушко на горючьземлю осыпается!» Спешно управлялась в огороде, уже в сумерках подсаживалась с подойником под свою любимицудвухведерницу. Процеживала молоко, поила детей, зажигала семилинейную лампу и, тревожно взглянув на окна, ставила лампу под стол. В полумраке укладывала умаявшихся ребятишек в верхней одежде на пол, среди подготовленных узлов. Перекрестив детей, присаживалась на скамейку, дождавшись их посвистывания, выходила к бабам на улицу. Остро ощущая сиротскую беспомощность, женки тревожно поглядывали на огненные сполохи в районе города Дно. Шептались, будто боясь, что немцы их услышат и закидают бомбами.

Наутро намахались руками, но сговорилсь: запрягли в телеги каким­то чудом не мобилизованных Красной армией трех колхозных кляч, покидали узлы, вывели коров и всем табором отошли от опасного большака версты на три, спустились в прохладный, заросший орешником овраг, стреножили коней.

Прошла в тревоге бессонная цыганская ночь. Лишь зыбкий рассвет стал разгонять ведьмячьи клочья тумана, наверху затрещали мотоциклеты. Бабы оторвали головы от узлов: немцы! Иноземцы притормозили, но, увидев беженцев, чихнули бензиновой гарью, понеслись к станции.

Днем кто­то из непоседливых босоногих пацанов слетал в деревню, запыхавшись, донес: немцев на постое нет. К вечеру засобирались домой, одели в хомуты коней, завели в оглобли. В этот момент к телегам подполз из кустов, волоча окровавленную ногу, бледный командир Красной армии. Попросил гражданской одежды, еды. Проня Крикуша, многодетная баба, никому не уступающая в ругани, испуганно оглянувшись, замахала руками:

Да ты чаво, служилый? Давай, давай отсель… Загубишь усех нас, немец отот сызнова нагрянет.

Но тут вперед решительно выступила мать. Спустила с рук капризившую Верочку, сказала товаркам:

А нука, бабоньки, подсобите на подводу раненого поднять!

Женки пооткрывали рты. Первым откликнулся стянутый в армяк и занученный в лапти старый Игнат, можно сказать, единственный активный штык в таборе. Бросил кнут на телегу, кряхтя, нагнулся над раненым:

Нукось, всем миром…

Вложили в мягкие губы кобыле железные удила тронулись. Их встретили пустые избы. Мать облегченно вздохнула. Поместила командира на сеновале в сарае:

Ночью, даст Бог, перетащимся на колхозное гумно.

Утонул командир в колючем сене, уже в этом году заготовленном хозяином. Слышно было, как в хлеву за бревенчатой стеной тяжело, побабьи вздыхала корова. Мать возвратилась в избу к примолкшим деткам, истово перекрестилась на образ, звякнула подойником.

Немцы и не помышляли квартироваться в деревне, торопились на Великие Луки. Притормаживали иногда у колодца, чтобы остудить радиаторы, омочить и свое нутро, ступить сапогом на грядку огорода, нарвать огурцов.

Прошел непривычно тягостный август. Потянуло с севера прохладой. Командир встал на ноги:

Хватит вас держать в страхе, буду пробираться к своим… Спасибо, Саша! Век не забуду!

Мать приготовила узелок, разъяснила, как выйти к лесу. Ушел командир в ночь с осиновым батожком в руке.

А старухи, жены и пацанье прожили в оккупации еще три тяжкие зимы. И вот конец войне. Мать, сияющая, пришла с районного митинга. Со дня на день все ждали возвращения мужиков.

К Ильину дню пришел отец. Худой, пропахший табаком. Звякнув медалями, обнял сомлевшую от счастья мать, кольнул щетиной детей. Верочка не признала «чужого» дяденьку, вырвалась от него к матери.

Ни один мужик больше не пришел с войны. Мать стыдилась своего счастья, боялась поднимать на присмиревших вдов всегда притягивающие к себе миловидные глаза.

Неожиданно с Украины, с Очакова, пришло письмо. Вера, к этому времени уже бойкая четвероклассница, вырвала письмо из рук почтальонши, разорвала конверт:

Мам, от какогото Гороховика!

Да, это был спасенный матерью раненый командир. Писал, что партизанил, затем действующая армия, дошел до Братиславы, командовал полком, демобилизовался. И благодарил, благодарил… Мать всплакнула.

Время шло. Вера росла своенравная, красивая, в спорах и играх никому не уступающая. Охочая до чтения, школу заканчивала с твердыми оценками. Отец менял рабочие места как варежки. Начинал «белым воротничком» бухгалтером в райцентре, а снизошел до слесаря на автобазе. Нигде не держали подводила страстишка к винцу. Мечта выучить детей играть на гармошке поутихла. Придушил он хромку, не веселила она больше никого в доме.

А мать слыла в округе известной льноводкой, о ней писали в газетах.

Отец шабашил, задерживался. Считай, кажинный день влетали в его горло стопочки мелкими пташками. Стали накатываться приступы ревности, гадко бил себя в грудь:

Я там, на фронте, кровь проливал, а ты тута… И матерился.

Здесь, конечно, сработали бабьи пересуды. Вдовье дело горькое. Ежели в лихую годину все молчали, не выдали мать немцам, действовали, можно сказать, сообща, то сейчас из зависти мужик только к одной вернулся развязали языки. В общем, хвала кончилась, началась сплошная хула. В первую голову усердствовала Проня Крикуша, жившая на краю деревни. Однажды, как оглоблей изза угла, оглушила мать:

Знамо, чем лечила раненого командира… Бегала темными ночами к своему хохлу на гумно, стелилась под него!

Мам, чего она тебя?.. Я ей глаза выцарапаю!

Бог с ней, доча… Не разумеет, что говорит.

Отец мстил матери: тропка теперь им часто протаптывалась задами к буфетчице Нюрке та и нальет.

Вот так! Отец лопал водку, а домочадцы валерьянку. Дочь забиралась к матери под одеяло, учила ее:

Мам, и чего ты терпишь? Разведись!

Типун тебе на язык… Ведь какой ни есть, а муж он мне, ваш отец. Вот выйдешь замуж, пойдут детки, поймешь меня. И тихий вздох: Домом жить обо всем тужить… Война измочалила его, разе таким был? А сейчас, вишь, шкилет один… Ох­охох, война! Многих каки не убило, так попортило. Господи, избавь его от зелья, дай здоровья. И истово молилась.

Дочку раздражал ее омолитвованный быт. Она, не ощущавшая еще жала греха, частенько атаковала мать в лоб едким, как соляная кислота, вопросиком:

Мам, я не понимаю тебя, как можно верить в Бога, верить в то, что не существует? И довольная, обозревала себя в зеркале.

По лицу матери пробегала тень, но она не отбивала эту атаку, молча отходила от дочери, давала заботу рукам по дому, а то бежала в лен. Ласковый, милый сердцу лен! Самая «королевская» в полеводческой бригаде культура: тут за выходы ставили не пустые трудоднипалочки, а начисляли вполне сносные для деревни живые деньги. Не было у матери, кроме захватчивой работы и молитвы, другого средства вернуть себе доброе расположение духа.

С Украины приходили поздравительные открытки, даже как­то получили посылку со знаменитым украинским салом. Звали в гости. Матери разве оторваться от подворья, а Вера вольная птица слетала после окончания школы в Очаков. С какой радостью ее встретили! Как родную дочку! Три недели прогостила в удивительно дружной семье!

После каникул Вера уехала в Ленинград, поступила в пединститут. Учеба давалась легко. Тянуло к знаниям, хотелось узнать многое. Читала с рук по слепому ксероксу «Мастера и Маргариту», в своем неуемном стремлении дойти до истины добралась до Ницше, Фрейда. Будучи на каникулах в деревне, теперь уже с любопытством раскрывала еще бабушкину изрядно потрепанную Библию, окуналась в премудрости «Откровения Иоанна Богослова».

После окончания института получила работу в своем райцентре, вела младшие классы. Туда же вышла замуж за шутника­одноклассника Валерку. Подрастала дочка Сашенька.

Родители старели. Но и возраст не сдерживал отца, он продолжал тонуть в «вермутском» треугольнике. Мать стала сильно хворать, лежала лежкой. Вера бегала к ней, ухаживала.

Умру я скоро, доча…

Вера с болью смотрела в ее спокойные, неполинявшие глаза.

Довольна я, детки у меня хорошие, внуки, внучка. Проживши жизнь, только и остается вместе с Иоанном Златоустом сказать: «Слава Богу за все. Аминь».

Но у малость оклемавшейся матери снова на уме, как помочь.

Ты, доча, оставляй Сашеньку у меня. Ведь я начала бродить, цельный день она будет со мной на воздухе, в огороде.

А с отцом Вера была все не в ладах. Да и какой лад может быть с пьющим человеком? О его лоб только поросят бить! Она буквально столбенела от его алкогольной ахинеи:

Все ходишь, на два дома живешь!

Не к тебе хожу, к матери… Не дай Бог, не станет ее, ноги моей тут не будет! доходила Вера до полного каления.

Мать умерла прямо в огороде, меж грядок, крепко зажав в пальцах выдернутый из земли сорняк. Вера, как во сне, послала телеграмму на Украину. Гороховик прилетел, но на похороны опоздал. Опустился у свежего холмика на колени: «Пусть земля тебе будет лебяжьим пухом, дорогая Саша! Всегда я и мои дети будем помнить тебя!»

Переночевал, побродил вокруг деревни, задумчиво постоял у полуразвалившегося гумна. Говорил Вере: «Приезжай с мужем и дочкой в любое время, у нас море боли притупит».

Вера в слезах кивала головой:

Да, да!.. Через две недели начинаются летние каникулы, приедем.

Вот и договорились. А я к этому времени комнату для вас освобожу.

«Мама, мама, какая я была дура! Стыдилась твоей религиозности, не понимала твоей всеохватной доброты и милосердия… Постоянно давила на тебя своим лобовым атеизмом!»

Не зря говорят, беда беду родит: на десятый день после похорон отца разбил паралич. Повис на стуле бесформенным комом. Перед братьями Вера проявила свой жесткий характер:

Он вас, мужиков, побаивался, не придирался, вот и обихаживайте, а с меня хватит, больная мать была на одних моих руках.

Отец явно слышал перебранку. Бросал пугливые взгляды, пытаясь, хоть и вымученно, улыбнуться.

Я отпуск оформляю. Уезжаем, хороший человек приглашает.

В эту ночь ей не спалось. А надо бы, ведь утром их отъезд. Прислушиваясь к беззаботному похрапыванию мужа, думала думу: «Мама, мама, как я теперь тебя понимаю! Вона дочка приболеет, с ума схожу… Не очень ты владела книжной грамотой, зато на редкость хорошо владела другой грамотой грамотой сердца и души!»

Отправление поезда задерживалось, не давали пути. Наконец дернуло, поехали. Набирающий скорость вагон мотнуло на стрелке.

«Как он вымученно улыбнулся мне, ища, видать, примирения…»

Жалость, как червь, грызла ей сердце.

«Да, права мама! Это война, будь она проклята, попортила многих… Его!»

Она решительно поднялась:

Схожу на ближайшей станции.

Муж с дочкой опешили.

Вы езжайте, а я буду у постели больного отца!

Дочь заверещала.

С отцом едешь, не хнычь! прикрикнула, но смирила пыл, подала надежду: Утрясется все с дедушкой, приеду… Ждите телеграмму.

/>

ПоделитесьShare on VKShare on FacebookTweet about this on TwitterShare on Google+Email this to someonePrint this page