Как сошла из кареты царевна Ксения, так и застыла зачарованная. Господи, какая райская благодать окрест! Все, о чем она так долго грезила, предстало наяву: и солнышко щедрое да ласковое, и рощица зеленая, и речушка хрустально-светлая, и небо неохватное да изумрудное.
Глава из нового романа «Черница поневоле»
Куда ни кинешь взор, всюду сказка волшебная, наглядеться нельзя. А воздух, воздух какой! Чуткий, нежный, медовый.
Ни с чем не сравнимое упоение охватило царевну — дивное и сладостное. Она слушала звонкие трели жаворонков, видела порхание необыкновенно прекрасных легкокрылых бабочек, ощущала запахи чистых благоуханных трав, и ее впечатлительно-восторженная душа переполнилась от избытка божественных чувств.
Серебрянку усеяли шатры. В одном из них разместился боярин Григорий Васильевич Годунов, в другом, значительно меньшем, — княжич Василий Пожарский и два стольника, в третьем — разная обслуга. В рогожных палатках расположился десяток стрельцов. Все шатры и палатки раскинули у речушки.
Шатры же царевны с боярынями, боярышнями и сенными девушками раскинули у березовой рощи, близ родничка.
Еще загодя Григорий Васильевич строго-настрого предупредил всю мужскую половину:
— К царевне никому не подходить и глаза на нее не пялить. Всяк занимается своим делом. Стрельцам же днем объезжать и досматривать починок, а ночью стоять в карауле близ шатра царевны. Оберегать накрепко! Коль что неладное заприметили — будить меня немешкотно и в любой час. За каждую промашку буду нещадно наказывать.
С глазу на глаз потолковал боярин с княжичем Василием.
— Тебе особый наказ, рында. Куда бы ни следовала царевна, следовать и тебе за ней, но украдкой, дабы она тебя не заприметила. Ты должен стать тенью государыни царевны.
— Всегда рядом с царевной верховая боярыня, моя матушка. Она, боярин, может меня и усмотреть.
— Может, но и виду не подаст. С боярыней Марией Федоровной у меня уже был разговор.
— А ежели что, не приведи Господи, с царевной недоброе случится? Могу я прийти на помощь?
— Разумеется, но твердо запомни, рында: с царевной ничего не должно случиться. Ничего! Ни мне, ни тебе головы не сносить.
Первые два дня выполнять наказ Григория Годунова было довольно легко: далеко от своего шатра царевна не уходила. Зато на третий день она пошла через луг к речушке Зарянке и пошла именно к тому месту, кое заканчивалось высоким обрывом.
Екнуло сердце у Василия. А вдруг у царевны закружится голова и она сорвется в речушку? Правда, рядом стоит матушка с боярышнями и сенными девушками, но доглядят ли они за царевной?
Княжич, прячась в высокой траве, как можно ближе подступил к Зарянке, готовый сорваться к царевне в любую минуту. А Ксения и в самом деле подошла к самому краю обрыва. Василий увидел, как матушка подхватила ее под руку, свободной же рукой показала царевне на вековую, величавую дубраву, раскинувшуюся в полуверсте от речушки. Ксения о чем-то заговорила, а затем оглянулась в сторону березовой рощи, и Василий впервые разглядел ее удивительно прекрасное лицо. Разглядел и почему-то смутился. Сердце его забилось, щеки зарделись, как у красной девицы. Никогда в жизни он не видел такого чарующего девичьего лица. И пока царевна любовалась рощей, княжич, затаив дыхание, любовался Ксенией.
Когда царевна возвращалась к своему шатру, Василий рухнул ничком в траву, чувствуя, как горят его пылающие щеки.
На четвертый день Ксения пошла прогуляться по роще. Бог словно преднамеренно радовал царевну погожими днями. Белоногие березы, облитые ласковым щедрым солнцем, о чем-то тихо и трепетно шептали своей изумрудной листвой. И Ксения, очарованная прелестью рощи, вдруг тихо запела. Из ее чистой, кроткой души выплеснулись протяжные слова:
Ой, да как ходила
красна-девица
На зеленый луг,
на росистый луг,
На росистый луг,
зорькой утренней.
Вначале Ксения пела вполголоса, но затем песня отчетливо донеслась и до княжича, наблюдавшего за царевной из-за деревьев. Василий замер. Он вновь изумился: теперь уже проникновенному, певучему голосу. Песня, чистая, звучная и задумчивая, заполонила, казалось, не только тенистую завороженную рощу, но всю Серебрянку. Боже, какой же у царевны напевный и сладко-звучный голос! Даже птицы прекратили щебетать, травы застыли, ветви берез перестали шелестеть своей трепетной листвой. Слушают, слушают грудной и задушевный голос царевны.
Ах, как пела Ксения! Пела словно певчая птица, вырвавшись из золотой клетки на сладкую волюшку. Пела ее душа.
Еще два года назад ее удивительный голос понравился патриарху Иову. «Зело отменный голос у отроковицы, зело». То было в Благовещенском соборе Кремля, где Ксения обучалась пению в хоре.
Василий, прижавшись к древу и забыв обо всем на свете, оцепенел. Он видел чудное лицо царевны, слушал ее необыкновенно прекрасный голос, и его
сердце сладко заволновалось, переполнилось каким-то невиданным для него упоительно-восторженным чувством, коего он никогда не испытывал. Ему вдруг неукротимо захотелось подбежать к Ксении, упасть перед ней на колени и горячо молвить:
— Ты люба мне, царевна, люба!
И княжич едва удержался от необоримого порыва. А затем ему захотелось, чтобы на царевну вдруг напали какие-то злодеи, и тогда он отважно бросится на них, всех победит своей острой саблей. Ксения перепугается, но он прижмет ее к своей груди и успокоит:
— Никого не бойся, государыня царевна. Я всегда буду твоим заступником.
Жаль, ох как жаль, что на царевну не напали лихие люди!..
Конечно же, побывала Ксения и в избе хозяина Серебрянки. Встречал ее у ворот все тот же высоченный мужик в суконном темно-зеленом кафтане, с открытым лицом и добрыми, слегка оробелыми глазами. Таких огромных людей царевна сроду не видывала. (Теперь каждый деревенский мужик будет ей казаться богатырем.)
Демша земно поклонился и, заметно волнуясь, произнес:
— Милости прошу в дом, государыня царевна.
Впервые оказалась Ксения в крестьянской избе и приятно удивилась ее простоте и чистоте. Все было добротно и основательно. От толстенных бревенчатых стен духовито пахло смолой, тем духом кондовой сосны, который сохраняется долгие годы и который живителен для каждого русского человека.
Ксения привыкла жить в роскошных теремах, порой так изукрашенных и обряженных, что в очах рябит от сверкающей позолоты, ярких ковров и цветастых, переливающихся тканей.
Ничего подобного нет в крестьянской избе. Голые, ничем не обитые стены, дубовые лавки, покрытые рогожами, нехитрая посуда, не отделанная златом и серебром. Но больше всего привлекла царевну здоровенная глинобитная печь с полатями. Она совершенно не была похожа на печи в теремах. Те были круглые, из синих или зеленых изразцов на ножках — с колонками, карнизами и городками наверху; на изразцах изображены травы, цветы и разные узоры. В избе же Демшы стоит что-то большое и невнятное, пышущее теплом.
В очаге, на едва мерцающих углях, стояли железные горшки с варевом.
— Что готовишь, Демша?
Растерявшийся Демша оглянулся на супругу, и та бойко ответила:
— В одном — щи томятся, в другом — репа распаривается, а в третьем — каша гречневая, государыня царевна.
— Щи томятся. Как это?
— Томятся? Парятся на медленном огне. Уж такая получается вкуснятина, государыня царевна. Пальчики оближешь!
— Угостишь меня?
— Еще как угощу, государыня царевна. И репой пареной, и блинчиками на коровьем масле, и молочком топленым.
Облачена была Надейка в голубой сарафан, застегнутый сверху донизу оловянными пуговками, на ногах — легкие башмачки из алой юфти, на голове — волосник, повязанный сверху белым убрусом. В маленьких мочках ушей Надейки сверкали серебряные сережки.
«Какая она милая и шустрая», — подумалось Ксении.
Все-то царевна отведала из вкусной и здоровой крестьянской снеди и сама себе подивилась: если в теремах ее почти никогда не тянуло к питиям и яствам, то здесь всю неделю, проведенную на чистом воздухе, она с удовольствием вкушала подаваемые ей блюда, а сейчас с еще большим удовольствием она испробовала еду, приготовленную руками крестьянки. Права оказалась хозяйка избы. Вкуснятина!
На глазах менялась царевна.
Вкусная трапеза (да и сама молодая хозяйка) настолько приглянулись Ксении, что она сняла со своих ушей золотые сережки и протянула их Надейке.
— Прими сей дар, милая Надеюшка, за доброту твою и хлебосольный стол.
Молвила так тепло и задушевно, так трогательно, что у Надейки слезы на глаза навернулись. Растроганно пала на колени, принялась было высказывать благодарные слова, но царевна положила свои легкие, нежные руки на ее плечи и молвила:
— Зачем же так, Надеюшка, встань, миленькая.
А Демша лишь смущенно крякал в русую бороду.
За две недели, проведенные в Серебрянке, не узнать стало «затворницу» государева дворца. Посвежела, еще больше похорошела, а главное, стала веселой и бодрой. Да и как такой не стать, коль каждое утро умывала свое лицо ключевой водицей из родничка, ходила к речушке росными травами, гуляла по светлой роще, дышала живительным воздухом, а раз даже по грибы напросилась, где приключился с ней удивительный случай.
Боярин не хотел было отпускать царевну в лес, кой таит в себе немало опасностей. Но Ксении так пришлась по душе жизнь на волюшке, что она не только еще больше расцвела, но и стала более смелой и настойчивой, чего никогда не случалось в царских теремах.
— Ты уж прости меня, боярин Григорий Васильевич, но я схожу в лес за грибками.
Дворецкий, вспомнив слова Бориса Годунова, не стал перечить.
— Все, что дочь моя запросит, изволь выполнить. Лишь бы никакой порухи не было.
Пришлось боярину зело покумекать над грибным выходом царевны. Допрежь всего в лес был послан Демша с наказом — сыскать грибное место. Тот озаботился:
— Ныне август не шибко на грибы угораздило. Дождей выпало мало.
— Надо сыскать, Демша, а когда сыщешь, женке своей укажи. Она вкупе с верховой боярыней пойдет.
Демша отыскал одну грибную полянку, коя находилась в начале темного леса. В день выхода царевны Григорий Васильевич не только отрядил в лес княжича Василия, но и пятерых стрельцов.
Когда царевна в сопровождении верховой боярыни, сенных девушек и Надейки вышла на поляну, случилось непредвиденное. Княжич заметил, как на поляну вдруг выбрался из чащи огромный сохатый с ветвистыми рогами и неторопко двинулся в сторону царевны.
— Назад! Наза-ад! — что есть мочи закричал Василий.
Сохатый замер, а княжич стремительно побежал к перепуганной царевне, коя и в самом деле устрашилась, увидев невдалеке невиданное животное.
Взбудораженный княжич обнял царевну за плечи, а затем прижал к себе.
— Не бойся, государыня царевна! Я спасу тебя. У меня сабля и пистоль!
После этих слов Василий и в самом деле выхватил пистоль и бесстрашно двинулся на сохатого, но тот, никогда не ведая пистольного огня, удивленно посмотрел на людей, нарушивших его царственное шествие, плавно развернулся и, задевая рогами ветви деревьев, скрылся в чаще.
— Спасибо тебе, сынок, — судорожно глотнув воздух, вымолвила из побелевших губ Мария Федоровна.
Княжич, оказавшийся без шапки (потерял, когда ринулся к царевне), пришел в себя и поклонился Ксении большим обычаем.
— Прости, государыня царевна.
Впервые Ксения так близко столкнулась с Василием. Стоял он перед ней — высокий, серо-глазый, с шапкой густых русокудрых волос, весь ладный, пригожий.
— Это ты меня прости, княжич. Не подобало мне в лес ходить…







