Навестив в Пасху своего старого приятеля Митрофана Игнатьевича Ковригина и окинув взглядом дом, я увидел, что в нем сделан ремонт: на стенах новые обои, потолок и пол свежевыкрашены. Сказал об этом хозяину, не предполагая, что мое замечание вдохновит его на рассказ. Ковригин вначале поморщился.

— Вот и не надо бы. Все хотят жить по-городскому, обклеивают, красят. Деревня есть деревня, и опрежь крестьянские избы не ремонтировали, а на Страстной неделе мыли, чтобы встретить светлый праздник — Воскресение Христово — в чистом жилище. За зиму стены и особливо потолочины изрядно подзакоптели, да и разная тварь в щелях могла завестись. Страстная, сам знаешь, чаще всего выпадает на водополье. А снеговая вода для мытья самая подходящая. Ею и наполняли бочки, а нагревали воду так: в печи накаливали камни, бросали в бочку с водой и тут же закрывали толстой попоной или половиком. Камень аж верещал, отдавая жар воде. Воду нагревали, так что руку обжигало.

Мытье изб — дело женское. Мужики годились только для того, чтобы подать, принести и вынести. Из избы в сени вытаскивали все лишнее. Ставили козлы, на них — доски. Одной женщине мыть несподручно, поэтому объединялись три-четыре. Одна терла хвощом потолочины и бревна, другая смывала мыльную пену, третья протирала насухо, а четвертая выплескивала загрязнившуюся воду на проулок, наливала ковшом из бочки чистую и подавала товаркам.

Женщины не торопились, все у них было отлажено, и работа спорилась. Вымыв потолок и стены, принимались за пол. Ежели он не крашен, а большинство полов в избах не красили, его терли голяком с речным песком. Наступят на голяк и ногой взад-вперед. И изба преображалась. Потолочины, бревна, половичины становились как новые, будто их заново прострогали, и не зазорно было в такой избе встретить великий праздник.

Пообедав, переходили в другой дом. Больше двух изб за день не осиливали, как ни ловки и сноровисты были крестьянки. После трудов праведных садились за самовар, выпивая по семь-восемь чашек крепкого чая с вареньем или медом.

Коли хочешь знать, я и влюбился во время мытья избы. Мать моя занемогла и пригласила не своих подруг, с которыми трудилась раньше, потому что не могла помочь в ответ на их помощь, а трех девушек: племянницу, мою двоюродную сестру Капу, ее подругу Фросю и еще одну — Устю.

Я нагрел им воды, поставил козлы, приготовил все, что нужно. Они выпроводили меня из избы, чтобы не мешал работать. От нечего делать слонялся по проулку, прислушиваясь к новым звукам, отсутствовавшим всю зиму и появившимся весной: крику грачей, переливам скворцов, сидевших у скворечников. В крике и пении птиц чувствовалась радость. Да и как им было не радоваться — вернулись на родину, пропадая неизвестно где. А каким первозданным запахом пахла освободившаяся после таяния снега земля, словно ее только что сотворил Господь Бог.

Косился в окно, поглядывая на девушек, как они трудятся. Среди них сразу выделилась Устя, крепкая девушка с льняными волосами. Она и сама много работала, и другими распоряжалась, причем лицо принимало строгое выражение:

— Нет, не годится, не промыли как следует. Следы копоти остались. Надо еще раз, — и они принимались снова скрести доску, хотя могли бы оставить так.

Показалось мне, что Устя в дому, построенном еще дедом, полноправная хозяйка.

Заметив, что я подсматриваю за ними в окно (на них были короткие платьица), завизжали так, точно увидели змею. По их просьбе мать занавесила окна старыми платками.

И когда мне позволили войти, я не узнал старой избы, в коей родился, качался в зыбке, рос, ушел на фронт и куда вернулся раненый. Она сияла, обновленная. Пахло сыростью. Мать разжигала подтопок, чтобы просушить дом. Все три улыбались, но в глазах одной Усти я заметил лукавство. Ее глаза с поволокой глядели на меня как-то особенно, обещая мне счастье.

— Сколько вам за труды? — спросила мать, чем смутила работниц.

— Ничего не надо, — замахали они руками.

— За что же вы работали? — задал я вопрос.

— За просто так.

От самовара они не отказались. Сидели, пили чай с сотовым медом, хранившимся с прошлого лета. Наша семья испокон веку занималась пчеловодством. За самоваром договорились, что в субботу пойдем святить куличи и крашеные яйца в Красное село, где церковь не закрывалась даже в самые страшные годы разгула безбожного мракобесия.

Пасхальная ночь выдалась холодной, сырой и темной, глаз коли — не видно. По дороге в Красное село, до которого было, как считалось, пять километров, на самом деле набиралось все шесть, потянулись и стар и млад, группами и поодиночке. Все несли завернутые в белые платки для освящения куличи и крашеные в луковой шелухе яйца. Разговаривали негромко, не смеялись. Перед Красным селом по деревянному мосту переходили реку Трубеж, которая после водополья еще не успокоилась и торопливо несла свои воды. Местами река, стиснутая берегами, бурлила. Вода казалась чернее ночи.

В ярко освещенной множеством свечей церкви полно народа. Дверь то и дело отворялась, впуская новые толпы. На пасхальное богослужение собрались жители окрестных деревень. Народ стоял на паперти и за церковной оградой, где темнели кресты на могилах похороненных тут людей.

После возглашения старого батюшки «Христос воскресе!» молящиеся дружно, в один голос выдыхали: «Воистину воскресе!» С хоругвями и свечами, пламя которых колебал ветер, обошли церковь и снова вступили внутрь. Я глядел на профиль Усти и отмечал, что она молится по-особенному, вся сосредоточившись и не замечая никого вокруг. Только раз перехватила мой взгляд, улыбнулась и тут же нахмурилась, вспомнив, что она в церкви, а не на беседе. А я, грешный, любовался ее немного выпуклым лбом, на который падали выбившиеся из-под платка волосы, пухлыми губками, шепчущими молитву, чуть вздернутым носиком, и очень родной она мне представлялась. Вспомнились слова деда Никиты, наставлявшего меня в юности:

— Невесту, Митря, выбирай не на беседе, а в поле, на работе, и в церкви, как она трудится и молится. Коли трудолюбива и богобоязненна, значит, подходяща, с такой век проживешь и горя не узнаешь. Не гонись за внешней красотой, она проходяща, а заглядывай в душу.

Всю ночь продолжалось богослужение, и люди, не уставая, молились. Только вот пришедших в церковь ребятишек сморил сон, и они вповалку спали на скамейках и прямо на кафельном полу. Иногда на кого-нибудь наступали, мальчишка вскрикивал, подбирал руку или ногу и снова засыпал. Крепко им спалось под церковное пение.

Под утро, уже на рассвете, люди потянулись наружу. Вдыхали всей грудью свежий воздух, напоенный запахом земли и пробуждающихся почек. Односельчане собирались группами и шли каждая в свою сторону.

Мы остановились у ограды, поджидая остальных. То и дело слышалось:

— Христос воскресе!

— Воистину воскресе!

Я перецеловался со всеми односельчанами, и опять-таки поцелуй Устеньки показался мне слаще других.

Уже совсем развиднелось, когда ступили на гулкий мост через Трубеж. Река за ночь не успокоилась и мчала мутные воды. Мы шли широким полем, потом лесом, затем снова полем, вошли в свою деревню и разбрелись по дышащим уютом и чистотой праздничным избам, чтобы разговеться, вздремнуть после ночного бдения, а под вечер собраться посереди деревни на гулянье.

Там я, не сомневался, снова увижу Устю.