Морозным январским вечером 1834 года пономарь Ставотинской Николая Чудотворца церкви Андрей Иванов нетвердой рукой отомкнул тяжелый замок, с усилием отворил массивную железную дверь. Огромное пространство храма, слабо освещенное светом лампад, дохнуло промозглой стынью.

22 января была очередь Андрея топить храм. Пономарь взял березовое полено, тяжелым косарем нащепал тонких лучин, затопил печь.

Был он молод, недавно ему исполнилось 26 лет. С детства прибился Андрей к храму, помогал причту в проведении церковной службы, обладая хорошим голосом, пел на клиросе. Смышленого мальчика заметил священник, обучил грамоте, а спустя несколько лет благословил на должность церковнослужителя — пономаря, дьячка.

И все бы хорошо, да появилось искушение: крестины, венчания и другие церковные таинства сопровождались застольями, которые устраивали прихожане. Приглашали крестьяне к скромному столу и служителей храма. И не устоял Андрей: полюбил угощения, пристрастился к спиртному. И стало это сильное влечение, застившее разум, источником его неприятностей на службе.

В 1832 году пономарь потерял ризы, данные ему священником, когда, допившись до положения риз, возвращался из деревни с крестного хода. Но тучу пронесло стороной. Андрей вымолил прощение у батюшки, обещал взяться за ум. После такой сильной встряски пономарь на некоторое время остепенился, но затем вновь взялся за старое.

На следующий год Андрей провинился вновь — совершал литургию в непотребном виде. И тогда наказания избежать не удалось. По решению Ярославской духовной консистории Андрей Иванов был посажен в Ростовский Петровский монастырь на хлеб и воду сроком на 4 месяца. Но строгое наказание не вразумило Андрея, не искоренило пагубного порока.

И вот 22 января 1834 года, в роковой для него день, молодой пономарь после вчерашнего возлияния испытывал непреодолимое желание выпить. Он предвкушал, как разольется по телу живительная влага, даря блаженство, отгоняя прочь тревогу, беспокойство, снимая головную немочь. Но деньги вчера были истрачены, перекочевали в карман сидельца винной лавки Познякова. В большой, изукрашенной изразцами печи догорали поленья. Пономарь обошел храм — все ли в порядке.

Внезапно Андрей остановился, застыл на несколько мгновений неподвижно как вкопанный. Его взгляд выхватил из полутьмы два небольших, слабо мерцающих в свете лампад серебряных крестика, привешенных к венцу старинной богатой иконы Казанской Божией Матери. Обожгла дерзкая мысль: «А что, если?..»

Подошел к двери, запер ее изнутри. Вернулся к иконе, взял крестик, что побольше — как определит потом следствие — весом 2 золотника (1 золотник — 4,26 грамма). Затем вышел из храма и направился к крестьянину Козлову, с которым вчера бражничал и который в последние годы из-за пьянства впал в нищету. Козлов был дома и маялся тем же недугом, что и церковнослужитель.

— Вот крест, собственный мой, — сказал ему Андрей. — Бегай в питейный дом, возьми вина, да являйся немедля в церковь.

Сразу оживший, повеселевший от такого предложения Козлов понесся в питейный дом, где продал крест сидельцу Познякову «за пятиалтынный и двугривенный серебром». На вырученные деньги собутыльник Иванова накупил вина, закуски и ходко зашагал в церковь. Такова в общих чертах завязка той тяжелой драмы, что произошла в жизни пономаря Ставотинской церкви Андрея Иванова.

На следующий день хмельной Козлов похвастал нескольким односельчанам: славно они-де вчера с Андрюхой пображничали и о кресте проболтался. Прослышав об очередной попойке дьячка, священник храма Лев Яковлев насторожился: откуда у полунищего Иванова взялся серебряный крест — и сразу заподозрил неладное… Не из храма ли?

Священник в тот же день, 23 января, собрал «верхушку» села Ставотина. В храм явились земский Семенов, выборный мирской староста Алексеев, церковный староста Андреев. Собравшиеся стали осматривать церковную утварь, вещи и засвидетельствовали пропажу креста. В церковь был незамедлительно вызван пономарь, который сразу признался в краже креста и объяснил «случившееся сильным потрясением». Были опрошены сиделец винной лавки Позняков, крестьянин села Ставотина Козлов, а также свидетели его пьяной болтовни днем, 23 января. Позняков признал факт приобретения креста у Козлова вечером, 22 января, за пятиалтынный и двугривенный серебром. Козлов сообщил, что действительно продал вечером, 22 января, Познякову серебряный крест, который передал ему пономарь, выдав его за собственный.

По просьбе священника Позняков принес крест в церковь. Собравшиеся осмотрели крест и установили принадлежность его храму Николая Чудотворца. О проступке пономаря Иванова священник Лев Яковлев написал рапорт благочинному села Великого иерею Алексию.

Вскоре благочинный прибыл в Ставотино для дознания. И вновь пономарь добровольно признал, что передал крест за собственный крестьянину Козлову для продажи в питейном заведении. Наивный пономарь, очевидно, полагал, что чистосердечное признание и раскаяние позволят избежать сурового наказания и он отделается заключением в монастырь. Но благочинный рассуждал иначе. Да, кража — это грех, это преступление, но похищение церковного имущества — это двойной грех, двойное преступление, которое заслуживает беспощадной кары.

В глазах иерея Алексия пономарь Иванов был не обычный преступник, а богохульник, посягнувший на святыню, за что карают строже, чем за простую кражу.

Благочинный направил дело о похищении серебряного креста из церкви Николая Чудотворца села Ставотина пономарем Ивановым в земский суд для надлежащего расследования и определения наказания. В суде бывшего пономаря подвергают допросу, он пишет признательное заявление. По мере того как разворачивалось дознание, бедняга начинает осознавать, что монастырем дело не кончится и ему будет назначено строгое наказание. Несчастный, почувствовав серьезную опасность, отрекается от письменного признания, запирается, меняет почерк. Но у губернского правосудия мертвая хватка, и жалкие попытки простодушного Иванова обмануть суд только усугубляют его вину.

Дело ввиду запирательства обвиняемого и особой важности было передано в Ярославскую уголовную палату, работники которой продолжили дознание по делу о краже креста из церкви. В ходе следствия было установлено, что похищенный серебряный крест вкупе с аналогичным серебряным крестом меньших размеров (1,5 золотника) и серебряным кольцом (0,5 золотника) были пожертвованы храму 8 октября 1831 года неизвестным вкладчиком. Стоимость пожертвования составляла 4 рубля. Для окончательного установления истины была устроена очная ставка Иванова с Козловым. Вина бывшего псаломщика Иванова была полностью доказана. В марте 1834 года дознание было закончено и вынесен приговор.

Принимая во внимание тяжесть преступления, содеянного бывшим служителем церкви, стремление запутать розыск, а также ранее совершенные проступки, Ярославская уголовная палата не поскупилась и вынесла приговор: пять ударов кнутом (минимум) и ссылка на каторжную работу.

По тяжести наказания на протяжении нескольких столетий в России первое место занимал кнут. При «нещадном битье» — свыше 50 ударов — людей забивали иногда насмерть.

После телесного наказания Иванов оказался на каторге в Восточной Сибири, на Иркутском солеваренном заводе, где отбывали наказание душегубы, матерые воры, фальшивомонетчики. И вот по прошествии почти трех лет, с избытком хлебнувший лиха на каторге рабочий солеваренного завода Андрей Иванов пишет апелляционную жалобу на имя генерал-губернатора Восточной Сибири. Бывший пономарь жалуется на «неправильное производство следствия», просит пересмотреть дело и возвратить его в «первобытное состояние».

Но принимать решения по такого рода делам губернатор не вправе — это вне его компетенции. Он направляет в Сенат рапорт по поводу жалобы рабочего солеваренного завода Иванова. Высший судебный орган Российской Империи запросил дело бывшего пономаря Иванова в Ярославской уголовной палате.

Судебное разбирательство о краже серебряного креста из церкви бывшим пономарем Ивановым было рассмотрено в феврале 1837 года — «жалоба была признана не заслуживающей уважения». Сенат постановил: приговор оставить неприкосновенным, а за подачу несправедливой жалобы наказать Иванова палкой, одним ударом, подвергнуть горемыку клеймению. На лицо Иванова палач должен был наложить особые штемпельные знаки, отличающие преступника.

Андрей Иванов из-за своего легкомыслия, слабоволия, безалаберности, просто невежества, пристрастия к вину оказался в тяжелейшей жизненной ситуации, грозящей ему гибелью. Немногочисленные знакомые из числа крестьян и духовенства были бессильны помочь ему. Начальство считало его неисправимым злоумышленником. Но нашелся в России человек, который заступился за несчастного и протянул ему руку помощи и который пошел против течения, против всемогущего в вопросах правосудия Сената. Этим человеком оказался обер-прокурор Российской Империи Бегичев.

Ознакомившись с делом Иванова, обер-прокурор подает рапорт на имя его высокопревосходительства, министра юстиции Дмитрия Васильевича Дашкова. В общих чертах излагая дело, обер-прокурор акцентирует внимание министра на одной детали: «крестик небольшой — не более двух золотников». Рапорт заканчивается словами: «Считаю долгом представить приговор на благорассмотрение вашего высокопревосходительства».

В приведенной выше фразе мы находим ответ на вопрос: что подвигло обер-прокурора Бегичева обратиться к министру по поводу участи маленького человека. И ответ этот содержится в словосочетании: «считаю долгом». Обер-прокурор, вероятно, усматривал свой служебный долг в том, чтобы быть гарантом не только законности, но и справедливости российского правосудия. Министр Дашков, высоко ценивший, очевидно, компетентность, деловые качества Бегичева, распорядился вновь расследовать дело Иванова.

30 апреля 1837 года обер-прокурор получает от директора департамента Министерства юстиции запрос: «Признаете ли вы правильным по существу определение Сената по делу бывшего пономаря Иванова?» За-прос сформуливрован жестко, прямолинейно, в нем чувствуется вызов. Обер-прокурор не стал откладывать дело в долгий ящик.

3 мая 1837 года последовал ответ: «Признаю определение Сената по делу бывшего пономаря Иванова правильным и с законами согласным, но приостановился я пропуском приговора по сему делу и поставил себе долгом предоставить оный на благорассмотрение господину министру юстиции».

Не возражая открыто против определения Сената, Бегичев ставит под сомнение приговор, вынесенный Ярославской уголовной палатой.

И принципиальная позиция Бегичева возымела действие: чиновники департамента допустили возможность того, что ярославская Фемида совершила ошибку.

В июне 1837 года ярославскому прокурору был сделан запрос из департамента Министерства юстиции: почему он, прокурор Будянский, не выполнил предписание Министерства юстиции от 16 ноября 1816 года, обязывающее доносить обо всех сомнительных приговорах, «чтобы не было иногда допущено наказание подсудимого с отягощением его участи выше меры содеянного им преступления».

Письменный доклад губернского прокурора проникнут некоторым недоумением (начальство не понимает очевидной истины), уверенностью в собственной непогрешимости: «Из дела о бывшем пономаре Иванове не предстояло никакого повода усомниться в учиненном им преступлении». Блюститель правопорядка перечисляет прежние прегрешения, проступки Иванова, упоминает о заключении в Ростовский монастырь. Характеризуя душевные качества осужденного, прокурор не жалеет темных красок: «… во время производства оставался нераскаянным», совершил святотатство «от испорченной нравственности и для удовлетворения страсти своей к пьянству». Закоренелый, неисправимый злоумышленник, да и только. В заключение прокурор утверждает, что инструкция Министерства юстиции им выполняется, но он предполагал, что ее действие не распространяется на «маловажные церковные кражи». Здесь чиновник хотел оправдаться, но уличил самого себя: «кража маловажная», а наказание несоразмерно суровое. Ведь вышеупомянутая инструкция именно и предполагала исключить такого рода судебные ошибки.

Наверху аргументация прокурора была признана неосновательной. Чиновники департамента Министерства юстиции вынуждены были констатировать небрежность, упущение в работе прокурора. Вскоре ярославский прокурор Будянский получил от министра юстиции Дашкова официальное уведомление следующего содержания: «Прочитав рапорт Ваш за N 1391 по делу о бывшем пономаре А. Иванове, я не могу признать объяснение Ваше уважительным, ибо по смыслу циркулярного ордера от 16.XI.1816 г. вы обязаны донести мне о приговоре Уголовной палаты по делу Иванова и испросить разрешения. Я делаю вам замечание и предписываю на будущее время к исполнению обязанности своей быть внимательным и в случаях сомнительных испрашивать разрешения от начальства».

Летом 1837 года министр юстиции Дашков направил на имя его императорского величества Николая I ходатайство об облегчении участи бывшего пономаря Иванова. Император удовлетворил просьбу министра Дашкова. 12 сентября 1837 года для бывшего пономаря Иванова каторга была заменена поселением в Сибири. Справедливость отчасти восторжествовала. В указе его императорского величества об облегчении участи Иванова говорится исключительно о монаршем милосердии и великодушии, о судебной ошибке, естественно, не упоминается. Вернулся ли Иванов в Ставотино, неизвестно.

Занимать должность — значит иметь прежде всего обязанности перед обществом, государством, делать как должно. Именно так понимал назначение своей должности обер-прокурор Бегичев, защитивший маленького бесправного человека Андрея Иванова. Но об этом бывший пономарь никогда не узнал и связывал облегчение своей участи лишь с милостью государя Николая I.