Старшее поколение, говоря о нынешней молодежи, любит попенять, что в былые времена такой распущенности и беспредела не было. Мол, в дореволюционные годы молодые люди своих родителей, как икону, почитали, шага без родительского благословения ступить боялись. А в советское время дружно шагали в светлое будущее под знаменами пионерской и комсомольской организаций — тоже не до безобразий было. Однако архивные документы и периодика начала ХХ века порой свидетельствуют совсем об обратном.
Старшее поколение, говоря о нынешней молодежи, любит попенять, что в былые времена такой распущенности и беспредела не было. Мол, в дореволюционные годы молодые люди своих родителей, как икону, почитали, шага без родительского благословения ступить боялись. А в советское время дружно шагали в светлое будущее под знаменами пионерской и комсомольской организаций — тоже не до безобразий было. Однако архивные документы и периодика начала ХХ века порой свидетельствуют совсем об обратном.
Молодежь, вырвавшись из-под власти старшего поколения, авторитет которого был поколеблен, не приобретя прочных устоев для своего поведения, стала проявлять «хулиганство», несравненно большее, чем раньше», — пишет о послереволюционной ярославской деревне Дмитрий Золотарев в «Этно-графических наблюдениях в деревне РСФСР (1919 — 1925 гг.)». Подтверждение этому можно найти и в «Известиях», выходивших в Ростовском уезде в 1918 году. В заметке «Плохой пример» в номере за 31 августа корреспондент рассказывает о нравах села Климатина, где после октябрьского переворота помещика Кайдалова выселили из усадьбы, а его дом отдали под начальную школу. Прилегающий к дому флигель стали использовать под общественную чайную. Затем чайная перешла в частные руки. И «просвещение» народа пошло полным ходом: азартные картежные игры на деньги, игра на гармониках, пение нецензурных песен, площадная брань, появление особ сомнительного поведения, величающих себя вдовами офицеров. «Вот что творится около школы», — заключает корреспондент.
«В начале моего приезда в волость я увидел множество темноты и невежества как среди крестьян, так и молодежи, а именно: пьянство и картежные игры, — отмечает в своем докладе в 1920 году Горский волостной военком Морозов. — Народный дом и военный комиссариат были разгромлены пьяной толпой дезертиров и крестьян. Дезертиров было много; молодежь занималась большей частью игрой в карты, пьянством и хулиганскими выходками; ячейки в то время не было; крестьяне не понимали, что такое партия коммунистов — кому она друг и кому враг, газет имелось мало, которые раздавались среди крестьян неаккуратно…»
Традиционной формой общения деревенской молодежи в осенне-зимний период считались посиделки, или беседы. На посиделках, которые проходили в съемных избах, парни ухаживали за девушками, девушки выбирали себе ухажеров, таким образом, создавались постоянные пары, которые покидали беседу вместе. В Ильинской волости подобное ухаживание называлось «почетниками». Не имели «почетников» (постоянных ухажеров) только те девушки, которые редко ходили на гулянья.
Для деревенских посиделок была свойственна атмосфера беззаботного веселья и вольности: хороводы сменялись кадрилью, песни — играми, не обходилось без соленых шуток, поцелуев и щупанья девушек, для чего специально гасили лучину. Некоторые игры заранее подводились под поцелуи, хотя и носили случайный характер: «фанты», «почта», «бутылочка».
И все же до интимных отношений вне брака дело доходило крайне редко. Если же парень брал девушку обманом, то за лишение девственности он должен был жениться на обесчещенной девушке или компенсировать ее семейству ущерб, даже если блуд произошел по обоюдному согласию. Компенсация доходила до трети всего имущества соблазнителя.
На «бросовых» девушках парни не женились, уделом тех становились старые или очень бедные вдовцы. По свидетельству современников, возраст женихов в Ильинской волости был от 18 до 20 лет, невесты же были старше на два-три года. При этом на девушках было принято жениться лишь дважды, в третий раз вдовцу разрешалось заключать брак только с вдовой.
Неженатый парень не считался настоящим крестьянином. На него смотрели отчасти с сожалением, как на нечто нецелое, отчасти с презрением. «Есть у нас в селе, как исключение, один 30-летний неженатый крестьянин, — делилась своими наблюдениями учительница Краснораменская. — Хромой, сирота, живет у чужих, своего дома в селе Ильинском нет. Зовут его, как подростков, Енькой». Молодая крестьянка, родившая внебрачного ребенка, в течение года не допускалась на посиделки. Но и по истечении года другие девушки чурались ее, опасаясь, что в противном случае и о них может пойти дурная слава, и та обычно находила себе в другой деревне подругу с похожей судьбой.
В материалах «Этнографического бюро» князя Тенишева корреспондент Алексей Фомин сообщает, что жених о нецеломудрии невесты объявляет редко, и то спустя неделю, две или три. Если невеста девственница, то на свадьбе все рюмки и бутылки обвязываются красными ленточками, а около дома новобрачных на шестах выкидываются красные флаги. Если невеста оказывается нецеломудренной, то, по свидетельству Фомина, жених берет рюмку с просверленной снизу дырочкой, зажимает ее пальцем и, налив вина, подходит к матери невесты со словами «Извольте, матушка, выкушать», а затем убирает палец. У дома молодых вывешиваются черные флаги. В селе Чернокунове и деревне Коленово за нецеломудрие невесты свата пороли соломенным жгутом или лошадиным ременным кнутом.
На праздничные посиделки молодежь надевала самые нарядные костюмы, нанимался гармонист. В заговенье на Петров пост одним из самых многолюдных гуляний в Ростовском уезде, собирающим молодежь из отдаленных местностей, было гулянье в селе Огарев холм, близ Макарова. В самом Макарове большой святочный съезд девиц и молодцев проходил за два дня до Рождества. Во второй день праздника молодежь перебиралась в Кладовицы, а оттуда в деревню Никольское и соседнюю с ней — Курбаки на три дня, наконец — на три дня в Приимково. Все эти вечера проходили на беседах в песнях, играх и других святочных увеселениях.
Когда на беседе появлялись незваные гости из враждующих деревень, а то и соседних волостей, гулянье нередко заканчивалось дракой. Защитить своих девушек от навязчивых ухаживаний чужаков считалось делом чести. Если же кто-то из компании во время потасовки трусливо убегал, то потом ему устраивали трепку или били в доме стекла. Вступиться за своих нередко выходили взрослые парни и даже женатые мужики. Во время драки, как отмечают очевидцы, были все средства хороши. И заранее принесенные с собой самодельные кастеты, и ремни с тяжелыми бляхами, и гирьки на ремешке, и подручный материал: уличные камни, поленья, колья из забора. Уличные драки были очень жестокими, часто заканчивались тяжелыми травмами участников и убийствами.
В пятой книжке журнала «Прекрасное далеко» за 1914 год опубликован очерк Тихомирова «Пешком по Ярославской губернии», где на 38-й странице тоже есть описание деревенской беседы. «Пение специфически деревенское — с деревенским акцентом, выговором и приемами, визгливое, унисонное (однотипное) и деревенских же песен позднейшего времени, — отмечает автор. — Но поют эти песни девицы, выряженные и вычесанные по последней моде, обутые в цветные чулки и туфельки и обмахивающиеся тонкими надушенными кружевными платочками. Некоторые из них недурно танцуют, очень сносно одеты и порядочно умеют себя держать, но весьма редкие обладают хоть сколько-нибудь интеллигентными лицами. О выражении лиц и глаз лучше умолчу, долго еще в них не засветится то, что называется искрой Божией. Парни не уступают девицам: штиблеты, брюки навыпуск, пиджаки или даже сюртуки, шляпы — котелки и панамы, воротнички, манишки, рукавчики, тросточки. Понятно, беда не в том, что крестьяне оделись в городское платье, и даже не в том, что они отплясывают в 30-градусную жару в триковых пиджаках и суконных сюртуках с тросточками в руках, обливаясь потом и шелуша «семечки» — подсолнечники или «подсолнухи», а в том, что за эти пиджаки нередко отдана последняя корова, что к вечеру в безобразной пьяной драке от них останутся одни клочья. Господам в манишках никак не втолкуешь о необходимости многополья, что они, чувствуя грубость и бедность крестьянской одежды, не чувствуют грубости и скудости собственной души и ума».
Криминальные наклонности молодежи Ильинской волости отмечала учительница Краснораменская в уже упоминавшихся материалах «Этнографического бюро» князя Тенишева: «Молодежь села про себя песни поет вроде следующих: «Пока тятя парился, сын к амбару правился. Пока бороду чесал, сын мешочек нагребал. Пока тятя оправлялся, сын до лыка нализался». И в том же духе: «Отец пишет, мать торгует, сын из лавочки ворует».
«К политике молодежь глубоко равнодушна и этим отличается от соседних селений, к образованию тоже не стремится, скорее старики посолиднее проявляют остаток прежней наблюдательности, — пишет Каруновская в очерке «Село Новоселка-Зюзино Ростовского уезда», вошедшем в сборник «Революция в деревне». — К православию, к обрядам большое равнодушие. Постоянно приходится слышать упреки и жалобы стариков. В церковь не ходят, молиться не хотят. Только в престольные праздники зайдут, не молятся, стоят, как на гулянке. «Больно умные стали», — говорил мне Михайлыч. «Покажи им, вишь, Бога, тогда я поверю. А как же Моисей да Илья Пророк от Бога лишь задницу видели? А тут им лицом покажи. Вот Бог терпит да терпит, а там как начнет хлестать чем попало, так не навертисси!» — Михайлыч намекал на летний град, причинивший так много убытков селу. Кара Божья за непочтительность. Но молодежь не особенно боится гнева Божьего. И самые озорные ходят по селу, распевая: «У нашего попа на плеши растет трава»…
В статье «О культурной работе в деревне» ростовская газета «Трудовые дни» в 1923 году сообщает: «Молодое поколение деревни носит в себе зачатки хулиганства, всевозможных преступлений, у него нет почти совершенно культурных развлечений, оно предоставлено само себе, оно бросило старое, оно отвернулось от поповщины и предрассудков, но нового еще не нашло».
После установления советской власти уездные исполкомы взялись за регулирование проведения бесед в сельской местности, с тем чтобы взять их под контроль. Весьма характерным в этом плане является обязательное постановление N 1 Ростовского УИК от 23 января 1925 года «О порядке устройства танцевальных вечеров-бесед в сельских местностях», принятое «во избежание имеющих место при устройстве танцевальных вечеров-бесед в сельских местностях пьянства и хулиганских выходок, выражающихся в драках и скандалах, иногда кончающихся убийствами».
В первом параграфе этого документа говорится, что устройство в сельских местностях танцев-бесед, выходящих за пределы того или другого селения, т. е. таких, в которых участвует молодежь не только одного селения, допускается исключительно с разрешения начальника волостной милиции. Если свое селение — то с уведомлением об этом сельского исполнителя. Для получения разрешения согласно второму параграфу устроители обязаны подать начальнику милиции не позднее как за три дня письменное заявление в двух экземплярах с указанием, когда, в каком селении и кем устраивается вечеринка-беседа, кто является ответственным устроителем и в чьем доме таковое устраивается. Третий параграф подчеркивает, что при устройстве беседы-вечеринки без разрешения ответственность несут «домохозяин, сельский исполнитель и все присутствующие, активно участвующие в беседе, в момент обнаружения таковой».
Олег ГОНОЗОВ.







