У Михаила Николаевича была сумасшедшая жена. К своему несчастью он привык так же, как горбун привыкает к своему горбу, как слепой от рождения к тому, что все вокруг зрячие, а он один ничего не видит. Он даже не думал, за что ему такое наказание, он приспосабливал свою жизнь к сложившимся условиям.
У Михаила Николаевича была сумасшедшая жена. К своему несчастью он привык так же, как горбун привыкает к своему горбу, как слепой от рождения к тому, что все вокруг зрячие, а он один ничего не видит. Он даже не думал, за что ему такое наказание, он приспосабливал свою жизнь к сложившимся условиям.
КОГДА же Ольга перестала совсем ориентироваться в обстановке, могла не мыться и не причесываться неделями, он отправил ее жить в маленький городок на окраине области в родительский, давно пустовавший дом. Предварительно он вложил в ремонт солидные деньги, провел туда воду, газ. И надеялся, что вдали от людских глаз, на свежем воздухе больная хоть немного придет в себя. Он, конечно, понимал, что лучше бы и ему туда для спокойствия жены переехать из областного центра. Но на такую жертву он не был готов. Огороды, парники, деревянные дома, скучные серые лица наводили на него тоску. Ему хочется шума, жизни, движения. Даже запах автомобильных выхлопных газов улучшает у него настроение.
Уже десять лет он живет на два дома, есть у него молодая, сорокапятилетняя любовница. К военной пенсии он неплохо прирабатывает в строительной фирме юристом. Сам крепок, подобран, военная косточка, его мужской силы и жизненной энергии еще лет на двадцать хватит! С Валюшей, своей последней привязанностью, не стыдно и на людях показаться. В свободное время они ходят на выставки и презентации. Правда, его женщина здесь больше смотрит на наряды административных дам, оценивая, откуда привезены и сколько стоят. Бухгалтер она, и подход у нее ко всему бухгалтерский. В последние годы Валентина заметно пополнела. Глаза, и без того узкие, совсем в щелочки превратились. Рот тоже узкий, длинный, как у щуки, но даже это ее не портит, она улыбчива, даже смешлива. Он тоже не любит унывать. Они пара, созданная друг для друга. Он любит эффектные жесты и почти всегда, собираясь навестить свою подругу, покупает роскошный букет. А Валюша, получив цветы, выражает восторг, настоящий или поддельный, поди догадайся.
Вот и сейчас, собираясь навестить любовницу, он стоял на шумном проспекте Толбухина возле цветочного киоска и выбирал букет. За стеклом в ведрах с водой стояли хризантемы, чайные розы, изящные белые лилии. «Как вы считаете, — обратился он к молодой продавщице, — пунцовые розы для яркой, интересной женщины — это слишком банально». Михаил Николаевич привык, что особы противоположного пола с интересом реагируют и на его хорошо поставленный баритон, и на благородную седину на висках, и на военную вы-правку. Продавщица же, молодая, усталая, даже не удостоив его взглядом, подчеркнуто сухо ответила: «Все цветы перед вами, выбирайте». Михаил Николаевич почувствовал себя слегка оскорбленным. Но тут же успокоился: природу, видимо, не обманешь бравым видом, старость все-таки выдает себя. Стало грустно, но грусти он все же не поддался, так же бодро сказал, что выберет все-таки лилии, они благородней. Попросил не накручивать много бумаги: что за мода, закрывать живую красоту этой блестящей мишурой? И этим немного отомстил продавщице, косвенно упрекнув ее в отсутствии вкуса. Сел в трамвай, при этом уловил на себе два или три заинтересованных женских взгляда. И снова ему стало браво и весело, как бывало всегда, когда он отправлялся к Валентине. Но, медленно спускаясь со ступенек трамвая вслед за неуклюжей дамой, он нечаянно бросил взгляд на нищую старуху возле храма, тяжелые двери которого выходили на кольцевую линию. Ей, наверное, было холодно на сквозном ветру в старом синем пальто с вытертым воротником. Снежинки падали на ее ладонь, стеснительно выставленную вперед. Обычно он не очень-то жаловал нищих, а тут порылся в кармане и подал ей мятую десятку. Что-то его задело при взгляде на старуху. Потом, пока шел, он понял что. Была она похожа на Ольгу. Такая же высокая, русоволосая, рыхлая. Такие же сутулые плечи и удивленные детские глаза. Ольга, хоть и не следит за собой, да под присмотром, всегда накормлена, за это он соседке деньги каждый месяц платит. А эта, может, бомжует. Ишь какие руки-то черные.
МИХАИЛ Николаевич вздохнул, поколебался: в церкви он не бывал лет пятьдесят — и решительно открыл окованную железом дверь. И тут же пожалел об этом. Потому что показался сам себе нелепым с огромным букетом лилий, который к тому же и шуршал: целлофана нелюбезная продавщица все-таки навертела предостаточно. Несколько молившихся посмотрели в его сторону, так что поворачивать назад показалось ему неудобно. Он стал искать место, куда бы пристроить букет. В это время женщина в скромной темной косынке, продававшая свечи за прилавком, тихо спросила его: «Вы цветы к празднику принесли? Это хорошо. Давайте, я поставлю их под икону Богородицы». Его совсем неправильно поняли. Но он не стал возражать, даже обрадовался: теперь можно было оглядеться.
Прихожане, и молодые, и пожилые, были скромно одеты. Женщины в потертых куртках и пальто, в грубых, как будто ортопедических, сапогах. Он в своем канадском пуховике, в ботинках из тонкой тисненой кожи казался здесь иностранцем. Михаил Николаевич купил у так удачно не понявшей его женщины свечи, самые толстые, и, уже не стесняясь, спросил, куда ему их лучше поставить. Прихожане бесшумно, не суетясь, выстраивались в очередь к причастию, Михаил Николаевич сделал несколько шагов к иконе Николая Чудотворца и охнул. Он чуть было не наступил своей тонкой подошвой на ярко-коричневую, с траурной каймой на крыльях бабочку. Она медленно ползала по полу, продвигаясь в сторону букета, поставленного уже в высокую вазу за аналоем.
За решетчатыми окнами храма медленно падали снежинки, до настоящей, живой весны еще не меньше месяца. А здесь бабочка. Михаил Николаевич зажег свечу перед строгим ликом святого, постоял, подумал немного, о чем бы попросить Николая Чудотворца. В детстве мать водила его в церковь. И он пытался вспомнить легкое праздничное настроение, испытываемое тогда. Но сейчас душа молчала. И мысли не шли. Бабочка только тревожила. Зачем она здесь появилась? Прислужница на его вопрос чуть заметно улыбнулась бледными губами: «Она у нас с осени живет, не засыпает».
К ВАЛЮШЕ он пришел без цветов. И, может, из-за этого встретила она его суховато. И Михаил Николаевич заметил то, что всегда замечал в недобрые минуты: щучий рот, узкие глаза и чрезмерную полноту своей подруги. Стол, впрочем, как всегда, был тщательно накрыт к его приходу. Была здесь и белая рассыпчатая картошка, и соленые пупырчатые огурцы, и селедка под шубой, которую он предпочитал всем новомодным закускам. Ему нравилась Валина хозяйственность. Скатерть чистейшая, ярко-голубая, без пятнышка. Рюмочки хрустальные, маленькие, сияют всеми гранями. Все как всегда. Но настораживала Михаила Николаевича сегодня Валина сдержанность. Он попытался развеселить ее, показал билеты на концерт группы «Самоцветы», популярной во времена ее детства. Но Валя криво улыбнулась: «Ты считаешь, что я созрела для ностальгии?» «Да что с тобой, Валюша?» — театрально развел Михаил Николаевич руками. В голосе у него заиграли смешливые нотки, хотя ему было вовсе не до смеха.
И Валентина, некрасиво кривя губы, объяснила, что ее не устраивает роль любовницы сейчас и одинокая старость потом и что он, Михаил Николаевич, должен жениться на ней. Иначе она прерывает с ним отношения. И, уже разгорячась, повысила голос, жилы на шее вздулись, он прикрыл глаза ладонью, чтобы не видеть. Но и слов хватило: «Жене сумасшедшей, сыну, внучкам — все деньги. А от меня кизлярским коньячком да билетами на безголосых артистов откупаешься». Он, не отнимая ладони от глаз, проговорил: «Ты всегда знала, что я женат». «Так сдай ее в сумасшедший дом. А если она тебе все-таки жена, то и живи с ней!»
Михаил Николаевич тяжело поднялся из-за стола, будто все его семьдесят лет разом навалились на него. Почему-то вспомнилось, как впервые сидел он за этим столом, восхищался хозяйственностью новой знакомой и рассказывал ей, как сходила с ума жена. Случилось это в Германии, он ждал повышения и пригласил к себе домой весь штаб во главе с генералом. Ему было чем похвастать. Ольга как куколка, на нее на улице оборачиваются и русские, и немцы. Сам заранее закупил еду, ее дело только стол сервировать. Привел он тогда своих гостей в дом, предвкушая хорошее застолье, а стол не накрыт. Ольга раскинула руки на диване и странно жеманничает: «Я сама здесь первая гостья». И он даже тогда, в самую кошмарную минуту своей жизни, отметил, как хороша Ольга. В желто-коричневом крепдешиновом платье она была похожа на бабочку. Тронь ее — и сейчас же вспорхнет.
Помнится, после этого рассказа Валентина его пожалела: «Какой тебе крест тяжелый пришлось нести». Конечно, тяжелый. Его карьера после этого приема рухнула. Отправили дослуживать на Дальний Восток, а потом и вовсе на пенсию. А теперь, значит, крест — в сторону, жену — в сумасшедший дом, а самому в женихи записаться? Он долго разыскивал в прихожей портфель. Валентина не удерживала Михаила Николаевича.
На улице по-прежнему шел редкий снежок, пахло выхлопными газами, и за ним совсем не слышно запаха весны. На душе было нехорошо. Но думал не о бывшей любовнице. Почему-то тревожился за Ольгу. Она как большой несуразный ребенок, ее обидеть и обмануть ничего не стоит.
Через день он, помахивая кожаным портфелем, отправился на вокзал, купил билет на автобус до городка, где жила жена. Пассажиров было на удивление мало, а когда доехали до конечной остановки, их и совсем не осталось. Шофер, с сомнением посмотрев на синюю, с черными промоинами Волгу, сказал с нервным смешком: «Придется вам обратно ехать». Но Михаил Николаевич махнул рукой: «Прорвемся». По Волге каждый год он ходил с берега на берег до самого ледохода. На фарватере, где течение более сильное и лед могло незаметно размыть, какой-то умелец бросил вдоль тропки две свежие тесины. Он, подбадривая себя, перемахнул по тесинам через наметившуюся промоину. Он уже видел свой дом у переправы, и, кажется, кто-то ходил у крыльца, наверное, Ольга. Он упустил тот момент, когда нога, соскользнув с утоптанного и поэтому более плотного льда, ухнула в воду. Попытался вытянуть ее, бросив портфель и уцепившись руками за лед, и оказался в воде по пояс. Он не верил в происходящее, лед, как в страшном сне, крошился под локтями, сводило ноги. Последнее, что он увидел, — это огромная, коричневая, с траурной каймой по краям крыльев бабочка, заслонившая собой и дома, и деревья на том берегу, и весь горизонт.
Надежда КУСКОВА, Мышкин.







