«Не могу представить тебя старой, — написал Анне Константиновне Кайковой в Мышкин несколько лет назад однополчанин. — Все представляется юный строгий санинструктор с яркими глазами василькового цвета. Неужели и ты, Аня, постарела?» АННА Константиновна улыбается, цитируя письмо. Что старость! Сама по себе она не пугает. А вот болезни, беспомощность страшат. Уже давненько пришлось обзавестись ей костылями — сказывается фронтовое ранение. Когда началась война, Анне было 16 лет.
«Не могу представить тебя старой, — написал Анне Константиновне Кайковой в Мышкин несколько лет назад однополчанин. — Все представляется юный строгий санинструктор с яркими глазами василькового цвета. Неужели и ты, Аня, постарела?»
АННА Константиновна улыбается, цитируя письмо. Что старость! Сама по себе она не пугает. А вот болезни, беспомощность страшат. Уже давненько пришлось обзавестись ей костылями — сказывается фронтовое ранение.
Когда началась война, Анне было 16 лет. Она закончила 9 классов и собиралась ехать в Ленинград учиться в десятом, а потом там же поступать в институт. Хотела стать инженером. Но судьба распорядилась по-своему. Отчима в первые же дни войны призвали на фронт. А у матери кроме Ани еще четверо детей. Как-то жить надо. И девушка пошла работать в подсобное хозяйство Кривецкого дома-интерната. За добросовестность и старание доверили ей должность бригадира. Не гляди, что 17 лет!
В 1942 году из военкомата прислали Ане повестку. Директор не хо-
тел помощницы лишаться. Возмущался: тогда девушек-трактористок и бригадиров от армии освобождали. И Аню бы освободили. Но военком спросил: «Пойдешь на фронт?» И она ответила: «Конечно, пойду». Да и как было не идти воевать, если по ночам явственно была слышна канонада под Калинином, а мать уже присматривала в лесу яму, где бы можно было отсидеться с детьми во время прихода фашистов.
Восемнадцатилетие Аня встретила на Волховском фронте в минометном полку, куда она была зачислена санинструктором. Оказывала раненым первую помощь, следила за тем, чтобы бойцы чистыми были, проводила проверки по форме N 20. А проще говоря, искала в гимнастерках паразитов. И если обнаруживала — калили одежду в бочках или же вызывали санпропускник. Тогда наступало время всеобщей парилки.
Молодость страха не знает. И когда рвутся снаряды рядом, а ты перевязываешь раненых — думаешь только о том, как помочь человеку. «Но бывало, когда на войне становилось очень страшно, — глаза Анны Константиновны становятся строгими. — Только что минуту назад разговаривала с человеком — и вот уже нет его, убит. А один раз во время обстрела связистка засела под елку. Обстрел закончился, а она не выходит. Заглянули под ветки, а у нее голову начисто снесло. Вот тогда и думаешь: ведь и ты могла бы быть там, на ее месте!»
Это было в августе 1944 года под Тарту. Снаряды рвались рядом с окопами. Взрывной волной отбросило сумку санинструктора. Аня увидела, что солдату, бывшему рядом с ней, осколок попал в руку. Девушка попросила: «Подай-
те сумку, надо сделать перевязку». Стала перевязывать раненого. Бинт намок моментально, и она поняла, что нужно накладывать жгут. Принялась рыться в сумке и, случайно посмотрев на свои ноги, увидела кровь, тут только почувствовала боль и поняла, что сама серьезно ранена. До госпиталя ее вывозили на собаках. Фельдшер хотел сделать обезболивание, но она не разрешила. Боялась отключиться. И тогда — делай что хочешь, отправляй в тыл. А расставаться с полком ей очень не хотелось.
Укол все-таки сделали. Очнулась она уже в эшелоне. Ранение было серьезным, и в прифронтовом госпитале в любом случае ее не оставили бы. Так случилось, что санитарный поезд притормозили на станции Волга. И в окно Анна увидела знакомую женщину из деревни Третьяковки, окликнула ее. Та сказала: «Что же ты сидишь в вагоне, выходи». «Я не могу, — ответила девушка. — Передай маме, что я ранена в обе ноги».
Анна Константиновна усмехается. Вот ведь какое сознание было! Нет бы поберечь мать, не волновать. Как потом узнала, та женщина ночью пошла из Третьяковки в Кривец, рассказала матери об Ане.
Только через пятнадцать лет Анну Константиновну Кайкову найдет медаль «За боевые заслуги» — это за участие в боях под Тарту.
Когда встала на ноги, ее отправили на передовую, и оказалась она в полевом армейском сортировочном госпитале, прикомандированном к 54-й армии. Шли по Прибалтике. И во время наступления работы было столько, что имя свое забывали.
После победы домой она не вернулась. Госпиталь со всем оборудованием и персоналом погрузили в эшелон и отправили на Дальний Восток. А в Чите объявили о начале войны с Японией. В Хабаровске госпиталь расформировали. Несколько человек попали воевать в Маньчжурию, в их числе была и Аня. И здесь ее второй раз наградили медалью «За боевые заслуги».
Демобилизовали Анну Константиновну Кайкову только в 1946 году. Но домой, в мышкинское село Кривец, она вернулась через год, вместе с мужем Михаилом, который служил сверхсрочно. Кайковы вырастили троих детей, и все они — люди заметные в здешних краях. Долгие годы Анна Константиновна работала председателем Зарубинского сельского совета. Тогда здесь гремело имя председателя колхоза «Приволжье» Василия Георгиевича Новикова. Был он человек талантливый. При нем в 1972 году в «Приволжье» урожай зерновых получили по 37 центнеров с гектара. Рекорд не только для Ярославской области, но и для всего Нечерноземья. Новикова уважали. И в то же время с ним трудно было найти общий язык. Признавал только свое мнение. Но Анна Константиновна заставила прислушаться и к своему голосу. Годы сотрудничества сделали этих двух замечательных людей друзьями. Но это уже другая история.
Анна Константиновна переписывается со своими фронтовыми друзьями, но в последнее время писем становится все меньше и меньше. Иногда из знакомого места приходит конверт, подписанный чужим почерком. И тогда обрывается сердце.
Надежда КУСКОВА, Мышкин.







