Этот день выдался для юных обозников особенно тяжелым. Мало того, что мороз обжигал щеки, колол иголками сквозь рукавицы пальцы, так полицай Степан Гробовиков заставил ребят уже на исходе дня привезти дров к Новоржевской комендатуре, а затем и к немецким казармам. Шестнадцатилетний Федор Багров, или Федька Веркин — в деревне зачастую звали пацанов по имени матери, — уже четвертый месяц впрягающий в сани кобылу Сивуху, в штыки воспринял такой дополнительный наряд.
Этот день выдался для юных обозников особенно тяжелым. Мало того, что мороз обжигал щеки, колол иголками сквозь рукавицы пальцы, так полицай Степан Гробовиков заставил ребят уже на исходе дня привезти дров к Новоржевской комендатуре, а затем и к немецким казармам. Шестнадцатилетний Федор Багров, или Федька Веркин — в деревне зачастую звали пацанов по имени матери, — уже четвертый месяц впрягающий в сани кобылу Сивуху, в штыки воспринял такой дополнительный наряд.
— Дядь Степ, ты оборзел… И так за день руки оборвали, без передыху возили тяжелые ящики из вагонов на склад. Что нам ночевать здесь? В деревне сегодня танцеваловка-топталовка, надо успеть девок пощупать. Да и жрать охота! Так что я кончаю!.. Ферштейн, хэр Степан? — Федор засмеялся, любил он шегольнуть немецким словцом.
— Я, едрит твою мать, позубоскалю! — Гробовиков потянулся за куревом. — Девки от тебя никуда не убегут, да и жрать не ср…, можно подождать!.. Знай, Багров, ты мобилизован немцами на гужработы, за отказ можешь отсидеть в холодной, а то и…
Руливший мерином Димка Махалкин, на 6 месяцев постарше Федора, остроглазый, со щербинкой во рту, не перечил полицаю:
— Надо так надо… Да и в казарме я хочу встретиться с одним…
На третьих санях, подсунув вожжи под зад, согревал дыханием руки младший из обозников Генка Лепков. Минувшим летом он шибко пострадал за неявку на сборы. Фельдфебель привязал его к столбу, ноги земли не доставали, позеленел пацаненок. Плачущие женщины отстояли, отвязали.
Который уж раз за сегодняшний день тягучие заныли полозья. Хорошо, что недалеко ехать, штабеля дров уложены за железнодорожным полотном. Лесины укладывали сообща. Федор брал за комель, жалел хилого Генку.
У двухэтажного деревянного здания комендатуры уже поджидал вездесущий Гробовиков. Осмотрел возы, одобрительно крякнул:
— Ну, ребятки, а теперь такая же ходка для казарм. А завтра с пилой и топором. Расколете, сложите в поленницы.
— Ну, хэр Степан, ты совсем нас замордовал! — Федор подзуживал полицая. — Дай хоть курнуть, вижу, не самосад смолишь, а немецкие сигареты.
Гробовиков выделил нахальному обознику сигаретину. Табачная горчинка перебила голод, но Федор выкурил только треть, оставил и друзьям. Доставили дрова и к казармам. Открылся секрет, почему Димка Махалкин стремился сюда. Во двор вышел военный, на добротной шинели красовалась эмблема «РОА».
— Это мой друг Гриша Мазнов! — гордо сказал Димка. — С одной деревни… А теперь вот он каков!
Чистенький Мазнов, с золотым зубом в оскале, снисходительно смотрел на ребят, одетых в затрапезные пальтухи, перетянутые веревкой. Ребята уставились на эмблему.
Мазнов угостил мальцов сигаретами:
— Знаете, как расшифровывается «РОА»? Русская освободительная армия… Создаются дивизии из военнопленных. Берут и молодежь, достойную!
— Житуха у вас в отряде, я вижу, хорошая! — остроглазый Махалкин был сам не свой.
— Дают паек, марки, сигареты! — хвастался форсун Мазнов. — Да как же иначе, у нас дело военное. Не хвосты кобылам крутить, — засмеялся.
— Я тоже вступлю!.. Вот летом пойдет восемнадцатый годок, и вступлю! — Махалкин снял правую рукавицу, сморкнулся на землю.
Пообещав прийти на вечеринку, кандидат во власовцы, охаживая кнутом несчастное животное, по тяжелой проселочной дороге погнал в свою деревню. А Федор и Генка поехали по укатанной развилке в свою. Поставили лошадей в конюшню, кинули сенца. По дороге к избам Генка неожиданно изрек:
— Какой все-таки Мазнов изменник. Ведь нас учили Родину любить!
Багров, слушая зеленца, зажимал полными красивыми губами усмешку.
— Мам, я как собака жрать хочу! — выпалил он, едва переступив порог.
Мать и восемнадцатилетняя сестра Катя уже поджидали его. Вопросительно смотрел на припозднившегося брата и восьмилетний поскребыш Сережка.
— Пошто так поздно? — мать отложила вязанье, взялась за ухват.
Рассказал о дополнительных нарядах.
— Во-во, насели на пацанов! — Катя провела рукой в ведре: не горячо ли пойло корове. — А паек не дают!
— Узнал сегодня, кто сытно жрет… Власовцы! — Федор жадно хлебанул забеленные щи. На прикус пошла выбивающая слезу из глаз луковица. — Вот Димка Махалкин решил туда тоже записаться, когда возраст подойдет.
— Ну от Махалкиных всего можно ожидать! Недовольство у них, отца в 33-м году раскулачили… Так что яблоко от…
Но Федор перебил мать, спросил сестру:
— На вечеринку пойдешь?
— А что мне там делать? — в сердцах сказала Катя. — Мой любимый на фронте с фашистами воюет, а я тута…
А охочий до девок Федор засобирался, надел расшитую петухами косоворотку.
— Сынок, подожди, примерь, носочки для тебя вяжу, — мать попыталась рассеять возникшее семейное облачко. — О горе, хотя бы весточка от вашего отца и старшего сыночка Ванюши пришла. Как взяли в Красную Армию, ни слуху ни духу!
А жизнь есть жизнь и в… оккупацию. Мальчишечья-девичья тяга друг к дружке неистребима и при недоедании, и при безурочной работе. Договаривались с бабкой насчет избенки, вскладчину заправляли лампу керосином и устраивали танцы под гармошку. Правда, танцы не до упаду, а до наступления комендантского часа.
В этот вечер Федору было прилюдно устроено расставание с марухой Надькой, как говорили в деревне: сожжены «рыжики». А мазурику Багрову все трын-трава, эта тетеха ему давно уже надоела.
Попытался с ходу завести шуры-муры с красивой Дуняшей, хотя шепнул ему всезнающий Махалкин, что она на полном серьезе строит глазки фельдфебелю. Но разбитной Федор прижал ее все-таки в темных сенцах:
— Их либе дих!
Но Дуня как кнутом стебанула:
— Знай свой шесток, Федька Веркин!.. Водитель кобылы!
У Федора от такой пощечины руки разжались сами собой:
— Ауфвввввидерзээн, фройляйн. «Подожди, сука, и я, можа, буду… час мой пробьет… Я не я, ежели не обломаю тогда тебя!»
Прошла лютая зима. Но все также накидывал Багров обродь на Сивуху, по-мужски матюгаясь, напяливал тесный вонючий хомут. Вводил теперь кобылу в скурлычавшую, пахнущую дегтем телегу.
Стояла жара. Коней, людей безжалостно жгли ободы. Жизнь была как на точиле: кроме немецких извозов был огород, да сена надо натюкать корове на зиму. Федор-живчик выхватывал у матери выламывающие руки вилы, говорил: «Я мужик!»
Катится, катится телега…
Димке Махалкину перевалило за семнадцать, и сбылась его мечта: сменил порты и рубаху на мундир с эмблемой «РОА».
В последние дни забегали по двору невесть откуда взявшиеся крысы. Проникали в сени и даже в избу. Кошка страшилась их. Мать достала крысиного яда, смешала с горстью жита, подсыпала приманку.
Забежал как-то новоявленный «роаровец» в избу, узрев, что посторонних нет, предложил:
— Федь, примерь форму… знаю, тебе подойдет!
— Давай! — Федор в момент облачился в суконные отутюженные брюки, френч, затянулся кожаным ремнем с висячим кинжалом. Приладил на вихрах пилотку, посмотрел в зеркало: «Какой я красивый! Любая девка не устоит!»
Звякнув в сенях ведром, вбежала Катя:
— Это чево ты надумал?! Еще сфотографируйся на память!
Спустила собаку и на стоявшего в подштанниках Махалкина:
— Чтоб ноги твоей в нашем доме не было!
— Ну, ну, потише, сестричка. Унтерша какая отыскалась! — Федор аккуратно расстегивал пуговицы.
В избе Багровых дым коромыслом. Мать в слезах увещевала заблудшую овцу:
— Ты думаешь о нас? Отец твой, брат с войны придут, а ты… в услужении у немцев! — не повернулся у ней язык произнести страшное слово «изменник»!
— Хэ-э, а сейчас не в услужении? Снаряды с эшелонов подвозим на склады!
— Не сравнивай подневольного обозника с этим… Под ружье встать, своих стрелять! — мать перешла на крик, но тут же смягчилась. — Знаю, тяжко в обозниках, но надо бедовое время пережить, чтоб завтрашнюю жизнь не сломать! Надломленную дугу, сынок, не свяжешь!
— Не слыхали, Москва перемирие запросила? Немец на Волге!.. Что мне, всю жизнь пристяжным к кобыле быть?
— Да хоть бы до Урала они дошли, все равно победа будет за нами! Придут наши, тебе расстрел, а нас… на семью позор, дороги никому не будет! — мать прижала к себе Сережку: — О нем подумай!
Катя тоже впряглась в перепалку, но Федор до нутра высказался и… как воды в рот набрал. Если вечерами пытались на него наседать, он срывал с гвоздя кепку, хлопал дверью. Возвращался впритык с комендантским часом, хлебнув щей, ложился.
Так шли дни, недели, месяцы. Накануне Темной Пятницы, когда мороз цепко схватил землю, в избу Багровых пулей влетел Генка Лепков:
— Теть Вер, я вам по секрету… я вас уважаю, помню, меня снимали со столба… я скажу… Федя завтра идет в комендатуру… наниматься служить… форму надеть… я отговаривал!
Федор и в этот вечер молча выхлебал щи, осушил кружку свекольного чая и стал гоношиться: покидал кое-что из бытовой мелочевки в вещмешок. Крепко завязал, лег спать.
А мать, больше уже по привычке доводить начатое до конца, продолжила борьбу с крысами. Опустилась на колени, подсыпала в одну из дырок яда. Поднялась с колен, присела на лавку, сцепила руки на коленях, аж казанки побелели.
Не дождавшись полного исхода ночи, она спустилась с лежанки, нащипала лучины, стала разжигать печь. Смотрела, как огонь лижет хворост, сперва робко, а потом все смелее и смелее. Вот уже сполна дыхнула жаром русская печь. Сварила щи, тыквенную кашу, вскипятила чай. Налила в глубокую чашку для Федора щей и… сыпанула туда серого порошка — крысиного яда. В блюдо с кашей — тоже, испортила в кружке и чай.
Подняла глаза на ходики. Пора! Тронула за плечо безмятежно спящего сына. Отошла от стола, поправила рукой выбившуюся из платка прядь поседевших за ночь волос.
Виктор ЕФИМЕНКОВ.







