Мне было лет десять, а он уже тогда сидел на лавочке. Просто так. По-стариковски. Поставит палочку между ног, обопрется на нее — и застынет. Иному кивнет седой головой, с другим поздоровается. Каждый день в Мышкине я проходил по этой улице, встречая его кроткий взгляд. И уже сейчас точно не помню, как познакомился с Александром Прохоровичем. А однажды зашел к нему в гости. И почему-то нерешительно остановился в сенях. Половицы под ногами выскоблены, как холст, добела.

Мне было лет десять, а он уже тогда сидел на лавочке. Просто так. По-стариковски. Поставит палочку между ног, обопрется на нее — и застынет. Иному кивнет седой головой, с другим поздоровается. Каждый день в Мышкине я проходил по этой улице, встречая его кроткий взгляд. И уже сейчас точно не помню, как познакомился с Александром Прохоровичем.

А однажды зашел к нему в гости. И почему-то нерешительно остановился в сенях. Половицы под ногами выскоблены, как холст, добела. Пахнет старым деревом и каким-то тихим, скромным уютом. Вошел в горницу. За столом два белоголовых мальчика весело грызут арбуз. А на стенах желтые фотографии.

— Фавста! Покажи Ивана, -с какой-то суровой торжественностью говорит Александр Прохорович.

Глянул с фотографии молодой парень с ясным, открытым лицом. А под снимком напечатано: «Ваш сын, младший лейтенант госбезопасности Иван Александрович Курочкин, навечно занесен в Памятную книгу… Ушел на задание в тыл, к немцам, и навсегда».

— А Васятку? — снова говорит он.

Долго и тяжело шарит в комоде его дочь Фавста. И несет половинку листа из ученической, для третьего класса, отмечаю я тетрадки. Четкий и резкий почерк: «… боец, героически защищая Родину, погиб под Смоленском».

В своей жизни я впервые вижу такую страшную бумажку. И обиходное, не раз слышанное слово «похоронка» кажется легковесным для ее обозначения. Но этого слова никто и не произносит. Александр Прохорович, не сразу попадая в тон, рассказывает, про первую войну с немцами, про то, как он воевал против батьки Махно, как был председателем колхоза в конце двадцатых годов в Нечаевской, что в Крюковском сельсовете. Больше всего говорит о работе. И дома, и в колхозе. И несчастья, и радости его долгой трудовой жизни живо встают передо мной.

— Я в поле поехал. И в это время у нас дом загорелся. Прибежал Васятка, кричит: «Папа! Дом горит!»

Вдруг умолк. И, словно отмахнувшись от какой-то тяжелой мысли, сказал, улыбаясь: «А Васятка-то тогда еще в школу бегал в Шипилово. Да и Ванюшка бегал. — И тут голос его сорвался: — Ни одного не оставил!». И вдруг заплакал, схватил желтую бумажку, потерянно махнув ей предо мной. И мы долго сидели молча. Он, восьмидесятидвухлетний, и я, первый раз увидевший похоронку. И боялся я прервать это молчание, словно давал время говорить тем, чей облик остался только на желтых снимках…

Теперь и старого дома того на улице Карла Либкнехта в Мышкине давно нет. На его месте новый особняк. Одно время я на работу в местную редакцию ходил напрямую, через кладбище. Могила Александра Прохоровича была на виду, у тропки. С могильного фото он смотрел такой же печально-задумчивый, с усами, в кепке, каким при жизни сидел на лавочке. И каждый раз, встречаясь с ним взглядом, я вспоминал двух молодых его сыновей и первую в своей жизни похоронку.

Николай СМИРНОВ, Мышкин.