Около одиннадцати вечера раздался телефонный звонок. Так поздно Дарье Ивановне никто не звонил. «Даня, здравствуй!» — раздался в трубке знакомо-забытый хрипловатый голос. Она секунду молчала, задержав дыхание, потом, обманывая себя, спросила: «Митя, ты?» Митя, бывший одноклассник, обремененный семьей, а главное, не в меру располневшей женой, евшей его поедом за всякий пустяк, иногда, раз в год, звонил ей, чтобы поболтать ни о чем и отвести душу.
Около одиннадцати вечера раздался телефонный звонок. Так поздно Дарье Ивановне никто не звонил. «Даня, здравствуй!» — раздался в трубке знакомо-забытый хрипловатый голос. Она секунду молчала, задержав дыхание, потом, обманывая себя, спросила: «Митя, ты?» Митя, бывший одноклассник, обремененный семьей, а главное, не в меру располневшей женой, евшей его поедом за всякий пустяк, иногда, раз в год, звонил ей, чтобы поболтать ни о чем и отвести душу. На противоположном конце провода помолчали, как ей показалось, обиженно, потом тот же голос сухо сказал: «Вы не туда попали». Даша, заволновавшись, начала было говорить, что ошиблась не она, но в трубке раздались гудки… Спать, конечно же, расхотелось. Она подошла к окну. Возле подъезда смутно желтели две березы. Ветер, гремевший жестью по крыше, срывал сухие листья, и они неслись, словно бабочки, одинокие и легкие. Захотелось туда, на улицу, под порывистый ветер, чтобы охладить разгоряченные щеки, унять радостную тревогу в груди.
Даша пошла в прихожую, оделась, надвинула привычным жестом на лоб шляпку и глянула в висевшее над телефоном зеркало. Из-под узеньких полей смотрели на нее ликующие серые глаза, прядь темных волос выбивалась на зарумяневшуюся щеку. «Старая дура!» — бросила она отражению с непонятно откуда взявшимся раздражением. Идти на улицу расхотелось. Не девочка бродить по грязным тротуарам, вдыхать запах прелой листвы, пахнущего туманами ветра и мечтать неизвестно о чем. Хотя почему неизвестно? Уж себе-то самой она может сознаться. Хватит делать вид, что ничего не случилось. Да и не перед кем кривляться-притворяться. Одна она. Друзья-одноклассники и однокурсники заняты своими делами и семьями. Коллеги уже давно привыкли к тому, что у нее нет личной жизни. Пусть и продолжают так думать дальше.
Вчера она возвращалась домой из Ярославля. Был вечер, асфальт мокро блестел, на вокзальной площади пахло бензином, опавшей листвой и горячими булочками из ближнего киоска. Подошел видавший виды с заляпанными грязью боками рейсовый автобус. Началась посадка. Уже поднявшись на ступеньку, она почему-то замешкалась и бросила взгляд на тротуар. Там стоял мужчина, невысокий, коренастый, в кепке, надвинутой на лоб, как берет десантника. Их разделяло метров двадцать, но все равно она видела, что смотрит он на нее ласково и твердо, так, как смотрел на нее давным-давно только один человек. Да и похож он был на того человека, как отец родной. Глаза карие, внимательные — те же, прямой, как у того, нос, и только губ не видно — усы с проседью закрывают. Он сделал движение к автобусу, но она, отчего-то испугавшись, заторопилась по ступенькам вверх. Да и пассажиры, невесть откуда взявшиеся, напирали. Она села не на свое место, так, чтобы видеть тротуар перед вокзалом. Но того человека, как она ни выглядывала, нигде не было. Не привиделся же он ей?
Через проход взгромоздилась на кресло широкая старуха в застиранном клетчатом платке и балахоне немыслимо грязного цвета. Даша старалась не смотреть, но все равно видела краешком глаза, и от этого становилось тошно, как от всякого противоестественного, на что стараешься не смотреть, но видишь не глядя. Старуха была откровенно волосатая, подбородок, заросший густой белой порослью, сделал бы честь любому патриарху. К тому же чем дальше, тем явственней от соседки тянуло тяжелым запахом земли и давно не мытого тела. Странная пассажирка смотрела белесыми невидящими глазами куда-то перед собой. Соседство Дашу смущало и даже наводило суеверный страх. Где-то она эту старуху видела. И связано это с чем-то неприятным, о чем она постаралась давно забыть. Даша отвернулась к окну. Вдоль дороги мелькали желтые деревья. Выехали за город. Луч заходящего солнца узким пучком осветил стайку берез на холме. Они на мгновение ярко засияли отраженным светом и сразу же погасли, солнце закрыло тучами.
На конечную остановку приехали уже в сумерках, и, пока ждали катера, мгла совсем окутала желто-зеленый лес, свинцовую, плещущую крутыми волнами Волгу. Даша вышла из автобуса. Ветер был ядреным, свежим, к нему примешивался легкий аромат зеленых водорослей, тины. Сходен с причала на толкач не бросили. И пассажиры прыгали вниз на гулко гремящую железным пустым нутром палубу. Даша, подобрав полы длинного пальто, тоже прыгнула. Самой последней стала спускаться бородатая старуха. Она то одной ногой пыталась достать опору, то другой. Матрос, держащий чалку, флегматично наблюдал эти маневры, пассажиры отворачивались, делая вид, что ничего не происходит. Даша, испугавшись, что старуха, потеряв равновесие, рухнет и что-нибудь себе сломает, бросилась помогать ей, протянула руку. Старуха тяжело нависла над своей спасительницей, обдавая тошнотворным запахом. Матрос наконец тоже протянул руку. Может, он подумал, что неуклюжая пассажирка, такая огромная, упадет и придавит другую, маленькую, и тогда хлопот не оберешься? Старуха молча взгромоздилась на палубу. Странно посмотрела на своих помощников белесыми глазами и отошла к борту. Тут-то Даша и вспомнила, при каких обстоятельствах она ее видела.
Было это двадцать лет назад. Стояло теплое и томительное бабье лето. Из садов нежно пахло яблоками. Олег на свидания приносил полные карманы красно-полосатых сочных плодов — у родителей был свой сад. Яблоки она любила, и почти все, что приносил ее Ихтиандр, как шутливо называли Олега родители Даши, съедала. Свидания длились месяц. При встречах их охватывало такое безудержное молодое веселье и предощущение счастья, каких врозь не доводилось испытывать. Во всяком случае Даше. Ей в Олеге все без исключения нравилось: коренастая крепенькая фигура, короткопалая широкая рука, такая надежная. Раз в выходной день они решили на «Метеоре» прокатиться в соседний город Углич. Народу на пристани собралось много, всех точно бы не посадили. Он крепко взял ее за руку и прошел на теплоход, как горячий утюг сквозь снег. «Может, им нужнее попасть в город», — Даша, переведя дыхание, кивнула на оставшихся на берегу пассажиров. Олег улыбнулся: «Ты меня умиляешь. Какая еще ты, Даня, маленькая». Она ничего не ответила и не обиделась, хотя попробовал бы кто другой задеть ее маленький рост! А он, посмеиваясь из-под темных усов, уже рассказывал ей о Владивостоке, об Уссурийской тайге.
Он собирался служить сверхсрочно в военно-морской пехоте. А потом писать о своих друзьях книги. «Знаешь, сколько материала наберу! — он забавно таращил на нее большие карие глаза. — Вовка Курчатов у нас служил. Стали прыгать с парашютом. Все люди как люди. А он один раз приземлился на сосну, запутался стропами, не могли оттуда снять. Другой раз, хуже не придумаешь, в уборной деревянной крышу проломил. А в третий — умудрился взгромоздиться со своим парашютом прямо на спину старшины. Что ты думаешь? Стал служить на суше. Куда же такого невезучего в десантники?» Они стояли на палубе «Метеора», ветер и речные брызги били в лицо. Даша посмотрела на Олега — более искреннего и правдивого взгляда она не встречала в жизни.
Часто, когда они темными ночами бродили по узеньким переулкам, дыша горьковатым запахом полыни, он напевал полублатную песенку: «Как на Дерибасовской, угол Ришельевской, в десять часов вечера был свершен налет». «Странная песенка, хотя мотивчик задорный», — удивлялась Даша. «Мы в роте сочинили», — похвалился Олег. Через год, когда Даша стала студенткой, на центральной улице Ярославля она услышала эту песенку из магнитофона случайного прохожего. И усмехнулась про себя горько: главное ее разочарование было уже позади.
Как-то раз они пошли на Волгу. Она остро пахла водорослями, но местами, где течение было сильнее, вода стала уже прозрачной, и на дне ее были видны кремниевые, сиреневые, серые обточенные камушки. Даша выбрала самый яркий, почти красный, и протянула Олегу: «Возьми. Ты мне привез панцирь морского гребешка. На память об океане. А это тебе на память о Волге». Она показала ему свой любимый валун, с трех сторон окруженный водой, и если долго на нем сидеть и неотрывно смотреть на реку, то кажется, что плывешь далеко-далеко. «Скоро поплывем по-настоящему», — серьезно пообещал ей Олег. Потом они бесцельно петляли по кривым улочкам, присели у скамейки возле дощатого забора. Олег расстегнул ворот рубашки, и она увидела небольшой шрам у ключицы. Потрогала пальцем, спросила: «Больно?» Он ответил: «До свадьбы заживет». «А скоро свадьба?» — Даше становилось отчего-то тревожно. Олег не успел ответить, потому что скрипнула калитка и на улицу вышла старуха. Да-да, уже тогда она была старухой. Чуть помоложе, чем в автобусе, волосы на подбородке темные. А глаза такие же, безжизненные, водянистые. «Чего это расселись? Размечтались, — голос у нее тоже был сухой и бесцветный, — раскудахтались. А ну, брысь отсюда!» И она взмахнула рукой в их сторону. Олег, напружинившись, приподнялся со скамейки, что-то хотел ответить. Но Даша уже тащила его за руку по пыльной улице прочь. «Не обращай внимания. Сумасшедшая бабка. Не стоит связываться!» Старуха накаркала. Олег уехал и писал все реже и реже. Весной разнесся по городку слух, что он приезжает жениться. Добавляли и подробности: девушка — сирота, сестра друга, с которым вместе служил, воспитывалась в интернате и только-только окончила школу. Даша каждый день заходила после работы на Волгу, к своему камню. Вода успокаивала. И она думала про себя, что докажет ему, на что способна, поступит в институт, станет учительницей истории. Может, уедет из городка.
Она действительно поступила в институт. Но не уехала. И даже перевелась на заочное отделение, чтобы работать и жить дома. Осенью, проходя мимо знакомого крыльца, она увидела Олега. Сердце дрогнуло, забилось где-то в горле, но она не замедлила и не убыстрила шаг, чтобы не выдать волнения, успокаивая себя, подумала, что неплохо сейчас выглядит, на высоченных каблуках и совсем не видно, какая она маленькая. А он… Он стоял рядом с невзрачной, маленькой, меньше Даши, девушкой. Глаза у нее белесые, брови светлые. Но сейчас ей было мало дела до внешности соперницы. Пройти бы как ни в чем не бывало, не выдать своего волнения. Олег, похоже, тоже увидел свою бывшую подругу, повернулся спиной к дороге — трус. Даша звонким голосом, не дрогнув, как будто вчера
виделись, поприветствовала: «Здравствуй, Олег!» Он, так и не повернувшись к ней лицом, ответил монотонно: «Здравствуй, Даша!» Волнение прошло, ей стало смешно. Даже глазами побоялся встретиться — вот так герой!
Она окончила институт, стала работать в школе, за ней пытались ухаживать. Учитель труда дарил ей резные указки и приглашал в Ярославль, в театр. Глаза у нее не смотрели на этого трудовика. Уши, как у летучей мыши, петлистые, и разговор бессвязный, горячий, ни о чем. Потом одноклассник, служивший на Дальнем Востоке, звал к себе. У Даши была шальная мысль — поехать, вдруг Олега там встретит. Но, конечно, и этот вариант не подходил. Как с одноклассником-то своим бывшим жить, семью строить, не любя? В свободное время она ходила с ребятами в походы, а летом, в длинный учительский отпуск, загорала на своем сером, гранитном, с вкраплениями слюды валуне, и все казалось ей, что плывет она далеко-далеко, и было так тихо и хорошо на душе. И на автобусной остановке в Ярославле, Даша знала, она выделялась из толпы темным, не меркнущим даже к концу зимы загаром. Да и выглядела она молодо, подтянуто. Может, Олегу потому и захотелось возобновить с ней знакомство? Сарафанное радио в городке сообщало, что детей у ее бывшего жениха двое, а с женой он не живет — гулящая попалась бабенка и беспутная. Не ждала его из дальних командировок. В том, что это был на остановке он, Олег, Даша уже не сомневалась. Как и в том, что это он звонил ей, только побоялся представиться и начать разговор.
Еще через день поздно вечером в ее квартире вновь раздался телефонный звонок: «Даня, маленькая, здравствуй». Родной хрипловатый голос она бы не забыла и за пятьдесят лет. Она молчала. И Олег молчал, чего-то выжидая. Даша глянула на себя в зеркало: как лихорадочно блестят глаза, как быстро теребят пальцы пуговицу халатика. Ей очень хотелось быть искренней, но она все же заставила сухо и строго сказать: «Вы слишком поздно звоните. Я не могу с вами разговаривать». И положила трубку. А на душе стало пусто и гулко, как в церкви после службы.
Надежда КУСКОВА, Мышкин.







