Хлопушин, бывший учитель труда, обращает на себя внимание. Особенно когда, прогуливаясь, медленно вышагивает по улицам городка. Его маленькие голубые глазки смотрят сонно и тускло, большие, петлистые уши и длинный нос придают сходство со слоном. Завидев знакомого человека, Хлопушин притормаживает, показывая, что хочет высказаться. Вот и сейчас, поджидая Нину Ивановну Грязнову, сотрудницу районной газеты, он замедляет и без того медленные шаги, улыбается, присасываясь взглядом к ее лицу.

Хлопушин, бывший учитель труда, обращает на себя внимание. Особенно когда, прогуливаясь, медленно вышагивает по улицам городка. Его маленькие голубые глазки смотрят сонно и тускло, большие, петлистые уши и длинный нос придают сходство со слоном.

Завидев знакомого человека, Хлопушин притормаживает, показывая, что хочет высказаться. Вот и сейчас, поджидая Нину Ивановну Грязнову, сотрудницу районной газеты, он замедляет и без того медленные шаги, улыбается, присасываясь взглядом к ее лицу. И Нина Ивановна останавливается. Конечно, она подчиняется долгу вежливости, но и корыстная мысль присутствует. А вдруг бывший учитель труда подскажет тему для статьи? А Хлопушин настроен патетически. Он говорит громко, с целью, чтобы его слышали и редкие прохожие: «Нина Ивановна, почему так воспитаны наши дети? Я сейчас ехал в автобусе, и ни один, представьте, ни один мне места не уступил. Я им показал даже удостоверение участника войны — никто и ухом не повел! Куда же мы идем?»

Грязнова смотрит на учителя труда с удивлением. Спрашивает: «А вы разве участник войны?» «Вот и вы тоже удивляетесь! — заговорил возбужденно Хлопушин. — Конечно, участник». Маленькие глаза учителя труда сверкают, он чувствует, как на него начинает накатывать приступ праведного гнева. Нина Ивановна этого не замечает, уточняет: «Вам, Александр Иванович, когда началась война, лет семь было?» «Да какое это имеет значение», — взрывается криком старик. — Я работал в колхозе. Помогал. Без тыла не было бы фронта! Вы хоть это понимаете?» Грязнова досадует про себя, что задержалась с учителем, но ради справедливости говорит: «Конечно, пожилому человеку даже без всяких заслуг должны были уступить место, — и не выдерживает, поддаваясь мстительному чувству, добавляет: — Только ведь и вы, дорогой мой, совсем недавно ушли из школы. Значит, и ваши воспитанники в автобусе сидели».

Седенькие брови учителя изумленно затопорщились: «Вы хотите сказать, что это я их плохо воспитал?» Голос у него теперь тихий, слабый. И Нине Ивановне становится жалко старика, она обрывает неприятный разговор, машет рукой и уходит быстрыми шагами прочь.

Хлопушину хочется крикнуть что-то свое, резкое, громогласное, чтобы присела эта неприятная Нина Ивановна и не думала больше ему возражать. Никогда. Пусть слушает и молчит. Потому что он за правду не пожалеет ни себя, ни других. Но он не знает, что бы такое убедительное крикнуть. И поэтому только бормочет себе под нос: «Ну я вам покажу, как надо воспитывать! Я покажу, какой я участник!» С ним последнее время такое часто случалось: ярость душила, с губ срывались бессвязные слова, а голову окидывало такой тяжелой теплой волной, что он переставал соображать. Добраться бы только до постели. Он не чувствует, как свежо и молодо пахнут только-только распустившиеся березовые листочки, не видит, как важно и солидно расхаживают у дороги грачи. Для него все времена года давным-давно слились в один серый и тусклый день.

Ночь он спал плохо, постоянно пробуждался, смотрел на макушку клена, доросшего до балкона третьего этажа. Он посадил этот клен сразу после рождения сына. Как он ликовал тогда: мальчишка, наследник! Есть кому продолжить их род Хлопушиных. Сын рос умелым, неглупым, но почему-то рано пристрастился к вину. Во хмелю был необуздан, пытался даже на него, отца, руку поднять. Денег ему всегда не хватало, стал воровать, поймали. Старший Хлопушин на суд не ходил. Стыдно людей было. Мстительно думал про себя: жизнь пащенка научит. Но после тюрьмы жизнь у Мишки и вовсе под откос пошла. Умер от инфаркта совсем молодым.

В эту бессонную ночь сын вспоминался не пьяным буяном с распустившимися губами, а учеником начальной школы, в аккуратно подогнанной форме, мать как-никак портниха. Мишка всегда после занятий забегал к нему в мастерскую, смотрел, как старшеклассники отстругивали и отшкуривали ножки для табуреток. Домой уходили вместе. Так было и в тот памятный день. Они оставались вдвоем в мастерской, и Мишка, глядя вбок, сказал: «Папа, а ребята ведь смеются над тобой!» Отец остолбенел: «Да мало ли что мальчишки болтают на уроках!» Мишка бормотнул, опустив голову: «Про других учителей такое не говорят».

Отец возмутился, приказал сыну молчать. И сам замолчал. Он знал, о чем говорил Мишка. Дисциплину держать на уроках он никогда не умел. Но беда небольшая, трудовое воспитание все-таки, не математика. И он, стремясь быть поближе к ученикам, стать для них свойским, простецким, скомандовал накануне: «Ошкуривайте табуреты так, чтобы блестели, как собачьи яйца!» Ученики замолчали изумленно, потом заговорили между собой, демонстративно не замечая учителя. А значит, за спиной еще и смеялись?

Дома он все пытался узнать, кто из учеников что о нем говорил. Но сын так ничего и не рассказал. Молчал, как партизан на допросе. Отец оставил его без обеда, а чтобы успокоиться, ушел в подвал. Там у него была оборудована мастерская по плетению корзин. Жена, он знал, сейчас же без него Мишку и накормит. Пусть кормит. Он же не зверь какой-нибудь. Заело, что сын не на его стороне, этих охломонов поддерживает. Но с тех пор сын никогда не был на его стороне.

На похороны Мишки он тоже не ходил. Жена объясняла всем, что очень Александр Иванович переживает, не может видеть сына мертвым. А он сидел в кресле напротив балкона, смотрел на свой клен, тоска душила его. Как смел сын перечеркнуть все его планы и надежды? Кто теперь будет его, Хлопушина, вспоминать, портреты его внукам показывать?

На самом донышке души держал он это воспоминание, а в бессонную ночь все всплыло так ясно, даже сердце заболело. Пошел на кухню, накапал себе корвалола. Нужно спать. Завтра День Победы. И ему как никогда нужны ясность мысли и твердость духа.

Утро выдалось, как это часто бывает 9 Мая, теплым и солнечным. Он двигался со знакомыми ветеранами в колонне. Шли, как всегда, от здания администрации к бронзовому солдату. Хлопушин с завистью поглядывал на стариков. У каждого грудь в наградах, хоть пиджак расширяй. А у него только одна медалька — «За доблестный труд в Великой Отечественной войне». Да и за той походить пришлось. Колхоз, где он в войну мальчишкой работал, много раз реорганизовывали. Поищешь подтверждения! Но все-таки участник войны! Пусть посмотрят и запомнят. И эта упертая Нина Ивановна тоже. «Сколько вам лет в вой­ну было?» Да сколько бы ни было! Он расправил плечи, силенка у него еще была. Не то что у соседей по колонне. Все-таки десять лет разницы — это не пустяк. Огляделся. Смотрят на него? Смотрят. Сейчас еще не такое увидят.

Он резвой иноходью, опережая спутников, подошел к стульям, поставленным напротив памятника и Вечного огня. На каждом — табличка. Персональное приглашение ветеранам. Для таких, как он, Хлопушин, тружеников тыла, скамейки позади. И уже без табличек. Учитель труда решительно перебросил одну табличку на скамейки и, ни на кого не глядя, сел на стул. Как раз в самом центре, напротив микрофонов.

К нему тут же заспешила отвечающая за ход митинга работница администрации, маленькая, как птичка, женщина в строгом синем костюме. «Александр Иванович, вы перепутали место, это отведено Майе Николаевне!» Хлопушин отработанным жестом показал свое удостоверение участника и спросил громко, перекрывая музыку: «А вы считаете, что я сделал меньше, чем Майя Николаевна в органах МВД, когда она читала солдатские письма с фронта, а проще, шпионила за своими?» Майя Николаевна, седенькая старушка, на пиджак которой просто больно было смотреть — так сиял на солнце орденами и медалями, тихонько отошла на скамейку участников, административная дама — к микрофонам: не скандалить же накануне митинга, вытаскивая зарвавшегося учителя из рядов ветеранов. И Хлопушин понял, что он победил.

Он нашел глазами в толпе Нину Ивановну, она глядела на него изумленно, и он язвительно улыбнулся тонкими губами. Митинг начался, щелкали фотоаппараты — вот он, миг истории. Он искоса посмотрел на сидящих рядом: они что подумают? Но ветераны на происходящее и внимания не обратили, так были погружены в свою старость. Капитона Михайловича, бывшего пехотинца, он сидел по левую руку от Хлопушина, держала на стуле, казалось, одна фуражка. Так он исхудал за зиму, сморщился. Совсем невесомый стал. Тихон Иванович, бывший минометчик, с другой стороны, пободрее, не зря каждое утро городок обходит для моциона. Но этот слышит плохо. Вряд ли разобрал, о чем разговор шел.

Заиграли Гимн. Хлопушин вместе со всеми встал, гордо расправил плечи. Победа! Через много-много лет коллективный снимок ветеранов повесят на стенде в школе, и Хлопушин будет на нем. Нет сомнений… Но сомнения появились, когда в субботу принесли районную газету. Был здесь и репортаж о праздновании Дня Победы. Был и общий снимок ветеранов. Только его, Хлопушина, на этом снимке не было. И даже место, где он сидел, исчезло. Вырезали на компьютере.

Надежда КУСКОВА.