Люблю Галаховское болото и в большинстве походов стараюсь посетить небольшую возвышенность — Гривку. Прежде чем на нее попасть, необходимо преодолеть две канавы. На этот раз в обычном месте перейти одну из них не удалось, канава залита водой значительно выше, чем всегда. Стало понятно, что это работа бобров, и я пошел вниз по течению, а посещение Гривки пришлось отложить. ВСКОРЕ перед глазами предстала лесная сеча, множество берез, ольховин и осин было повалено поперек канавы.

Люблю Галаховское болото и в большинстве походов стараюсь посетить небольшую возвышенность — Гривку. Прежде чем на нее попасть, необходимо преодолеть две канавы. На этот раз в обычном месте перейти одну из них не удалось, канава залита водой значительно выше, чем всегда. Стало понятно, что это работа бобров, и я пошел вниз по течению, а посещение Гривки пришлось отложить.

ВСКОРЕ перед глазами предстала лесная сеча, множество берез, ольховин и осин было повалено поперек канавы. Ночные лесорубы валят деревья с умом. За редким исключением стволы лежат поперек канавы, нависая над водой. И как это грызуны только понимают, с какой стороны подгрызать?

Бобры в наших угодьях размножились неимоверно. Они понастроили плотин на всех речках, на мелиорационных канавах, селятся в озерах, прудах, болотинах, везде, где только есть вода и древесина.

Минувшей осенью появились в Галахове на Кузьмичевом пруду, казалось бы, в неподходящем месте. В десяти метрах бойкая дорога, на противоположном берегу два дачных дома, а семья грызунов старательно валит ивы вершинами в пруд. Днюют они, скорее всего, в берегу, устроив гнездо с выходом прямо в воду.

Когда преумножается та или иная популяция зверей, поначалу все радуются, особенно любители природы. Но когда количество особей начинает превышать оптимальное — тут и приходит конец умилению. Специалистам-охотоведам известно такое понятие, как «емкость угодий». В него входят само жизненное пространство и кормовые ресурсы. Когда число зверей зашкаливает за черту допустимого предела и зверям уже некуда расселяться, происходит перенаселение, за которым следует развитие болезней и, как следствие, массовая гибель.

Нашим бобрам пока ничто ни грозит — помимо старых лесов прибывает молодая поросль березняка, осинника и других деревьев на площадях бывших полей и лугов. Так что с кормами у них благодать. Но особенность неутомимых грызунов состоит в том, что они привязаны к водоемам. В высоких берегах ночные труженики роют ходовые норы, устраивают склады-схроны древесины впрок и создают жилые гнезда. На низких берегах громоздят из сучьев, земли и разного хлама высокие хатки. На канавах и ручьях удивительно искусно, словно заправские гидротехники, возводят плотины, тем самым повышают уровень воды на несколько метров.

О вреде бобров пишется и говорится мало, очевидно, многие «профессора» бобровых проблем, в свое время защитившие диссертации по теме сохранения и преумножения этих зверей, все еще находятся в плену своеобразного гипноза. Такое отношение сродни когда-то ошибочному, поднявшему прожорливого волка до статуса «санитара» леса.

Вред, наносимый бобрами природе, а значит, и людям, очевиден. Чтобы не быть голословным, я поговорил с охотоведом Ростовского общества охотников и рыболовов Сергеем Соколовым. На мой первый вопрос он ответил не задумываясь:

— Да, бобры сильно вредят лесу, водоемам и в целом природе. Впрочем, перенаселение любых представителей фауны, будь то лоси, кабаны или волки, ни к чему хорошему не приводит, поэтому нужно регулировать их численность.

От охотоведа я узнал, что в наших угодьях учтено четыре тысячи особей бобров. Армия внушительная! В 2008 году охотники приобрели всего сорок лицензий, в 2009-м — около сотни. По итогам прошлого сезона добыто 90 процентов от взятых лицензий.

Изъятие сотни голов из четырех тысяч вряд ли назовешь регулированием. Бобров можно добывать в десять раз больше, и это количество восполнится к следующему сезону.

Здесь уместно вспомнить советское время, когда пушнина диких зверей была товаром государственного значения. Каждый охотник был обязан сдать на заготовительный пункт любую добытую шкурку. Между заготовителями и охотниками заключались договоры, добытчик получал за свои труды деньги, вдобавок существовал большой перечень поощрений передовиков промысла. К особо ценной пушнине относились шкурки бобра, выдры, норки, куницы, рыси. Добыча этих зверей была строго лицензирована, и шкурки их ценились очень высоко. В Ленинграде проходили пушные аукционы, на которых бойко раскупалось русское «мягкое золото». Например, шкурка рыси стоила две тысячи долларов — и это в те времена!

Сейчас государственная монополия на пушнину утрачена, охотникам стало некуда сдавать добытые шкурки, и, как следствие, упал до нуля интерес охотников к добыче пушных зверей. Ну не стреляют охотники вышеперечисленных зверей, не ловят их капканами, да и ладно. Относительно бобров так не скажешь, потому что уж больно они плодовиты, а их мех, самый износостойкий и красивый, не имеет спроса, вышел из моды. Бобр — крупное животное, и среди нашей охотничьей фауны после лося, кабана он по весу делит с волком третье место. По словам опытного охотника, ныне председателя Ростовского общества Мигунова, ему посчастливилось добыть бобра весом четыре пуда!

Пора охотникам отвыкать от устаревшей поговорки: убил бобра — не жди добра, а брать на вооружение современную: убил бобра — спас лес.

Николай ЕФЛАТОВ.