Прогнившие стены конюшни по крышу скрывались в лопухах. Мерина звали Мальчиком. Хозяин Василий поил его из грязного пруда. Он и для себя оттуда зачерпывал — запивать водку. Вода в стеклянной банке такая желтая, что я раз подумал, что это компот. Гулять Василий ходил в сосняк с поросенком: «Он очень умный». Разругается с сожительницей — идет в хлев к теленку. Примется с ним разговаривать. Если и это не помогало, тогда выпивал и — успокаивался: «Отходят нервы».
Прогнившие стены конюшни по крышу скрывались в лопухах. Мерина звали Мальчиком. Хозяин Василий поил его из грязного пруда. Он и для себя оттуда зачерпывал — запивать водку. Вода в стеклянной банке такая желтая, что я раз подумал, что это компот. Гулять Василий ходил в сосняк с поросенком: «Он очень умный». Разругается с сожительницей — идет в хлев к теленку. Примется с ним разговаривать. Если и это не помогало, тогда выпивал и — успокаивался: «Отходят нервы».
Мальчик обычно пасся на луговине у пруда. Когда ему надоедала цепь, он легко выдирал штырь и приходил в Мышкин. Гулял по окраинным травянистым улочкам, знакомился с детьми. Цепь со штырем звенела и брякала следом. Появлялся хозяин. Возвращались плечо к плечу, оба опустив головы, потупившись, глядя под ноги, и встречный мог услышать, как Василий тихо и нежно выговаривает: «Хулиган ты, Мальчик, хулиган. Разве так можно?» И обоим было неловко за случившееся.
Василий порой был обидчивым и упрямым. Не стерпел, когда начальник райпо поругал его, и уволился. Взяли вместо Василия другого возчика, прежде работавшего в школе для слабоумных, да и воспитан он был в ней. Бил Мальчика нещадно, мучил так, что люди на улицах останавливали. Прошла зима, и в марте, когда пасхально зажелтели вербы над бурым прудом, вдруг сам пришел к Василию чеченец, заместитель начальника райпо: «Пойдем, помоги, что-то лошадь не встает».
Пришли. Василий постоял, посмотрел и вдруг ударил другого возчика, Дурылова, так, что тот отлетел к стене конюшни. Больше чеченец бить не дал, уволил Дурылова, а Василию велел приходить: пообещал ему новую лошадь. Эту пришлось зарезать —
так ее измучил и забил Дурылов. Второго мерина Василий тоже стал звать Мальчиком. Да и был он похож на первого, все повторялось: тоже бродил с цепью по улицам…
Под Новый год Дурылов напился пьяным, и вдвоем с собутыльником они убили вернувшегося из лагеря, грозившего им ножом мужика, отвезли его на санках и сбросили в овраг. Их нашли по кровавому следу и посадили. Но и Василий немного поработал на новом Мальчике. Встретил я его через некоторое время в автобусе. Было очень тесно. Сам я встал, а сумку поставить негде. Кто это в меня спиной упирается? Оглянулся — Василий. «Надо, — говорю, — на своем транспорте тебе ездить!» А он отвечает: «Уже нет, украли! И цепь оставили. Значит, на колбасу увели. И милиция не нашла».
После того как у него украли Мальчика, и жизнь пошла хуже. Пришел из армии пасынок. Не работает, пьет. Василий чего скажет — лезет драться. Один раз выбросил Василия в окно. Бабушка и сожительница пасынка защищают. Написали на Василия в милицию, и направили его на лечение от алкоголизма в Рыбинск. Там сумасшедшие с белой горячкой, а его, попавшего ни за что, даже домой на побывку отпускают. Он там на кухне лечение отбывал.
«Но я у своей не живу, — сказал Василий, опустив веки, и над переносицей его обозначились складки. — Они меня только для работы держали». И прибавил: «Как Мальчика».
Теперь нет и конюшни той, давно развалилась. В лопухах и бузине сгнила телега, остались одни железные части. В мусоре иструхшего сруба завелись муравьи. Даже остатки конского навоза выбрали огородники. Только весной, когда я иду в огород мимо бурого пруда, по-прежнему пасхально расцветает верба. Особенно праздничной и яркой, как свеча, бывает та ветка, что всех ниже над грязной водой: она словно напоминает о потерянном счастье. Дурылов тоже уже вернулся из лагеря, отсидев срок. А Василий, потеряв место конюха, стал жить по чужим домам в батраках за еду и питье.
Но был еще один, спокойный год в его жизни. Это когда его взял к себе в денщики один отставной военный. У того умерла жена, да и сам стал сильно прихварывать. А дел по дому и огороду немало. Полковник покупал ему белье, водил с собой в баню. Василий копал гряды, убирал в доме, ремонтировал, чинил. Ведь самая первая в жизни его профессия — каменщик. На стройках в Мышкине он отработал немало. Перетаскал на леса тонны цементного раствора и кирпичей. Но к сорока, а редко к пятидесяти годам, если мужик дотягивает, такие работники изнашивались от выпивок да похмелок. И Василий в таком возрасте бросил тяжелую строительную работу.
После того как умер отставной военный, Василий остался без жилья и крыши над головой. Стал перебиваться временными заработками. Жил, где придется. Иногда он вдруг исчезал на несколько месяцев, а то и на год, значит, находил себе батрацкое место где-то в деревне. А потом снова появлялся в Мышкине. Одежда на нем вся с чужого плеча. Она причудливо менялась, как в костюмерной иного театра. То антикварные брюки-галифе с широкополой шляпой и сапоги, то лихие клеши из семидесятых годов минувшего века.
Трудно ему было в последние годы, головы стало негде приклонить. Но дотерпел. Вышел на пенсию, а стаж рабочий у него большой. Значит, и пенсия, как он считает, нормальная. Ведь он женился первый раз в шестнадцать лет, тогда же и работать пошел. С пенсией быт стал спокойнее. Характер у Василия — ровный и устойчивый. А не будь этого — давно бы он лежал за могильной оградой, как десятки его ровесников.
Николай СМИРНОВ, Мышкин.







