Зов

Не успели жители псковской деревушки Малая Каменка отплакать после проводов мужиков на войну, а по пыльному большаку на тупорылых грузовиках уже потянулись немцы — оставили в деревне небольшой гарнизон. Бабы с затаенным страхом наблюдали из-за огородов бойко-гортанных иноземных пришельцев в непривычных глазу серо-зеленых мундирах. А у пацанов приход немцев вызвал скорее любопытство, чем страх. Они первыми выпорхнули на большак и стали совать нос чуть ли не в радиаторы машин.

Не успели жители псковской деревушки Малая Каменка отплакать после проводов мужиков на войну, а по пыльному большаку на тупорылых грузовиках уже потянулись немцы — оставили в деревне небольшой гарнизон.

Бабы с затаенным страхом наблюдали из-за огородов бойко-гортанных иноземных пришельцев в непривычных глазу серо-зеленых мундирах. А у пацанов приход немцев вызвал скорее любопытство, чем страх. Они первыми выпорхнули на большак и стали совать нос чуть ли не в радиаторы машин. Немцы — кто как: одни отгоняли мелюзгу, другие не отгоняли — похлопывали по щекам.

Восемнадцатилетняя колхозная скотница Лида Туманова, небольшого роста, курносая, с красивыми, крепкими ногами девушка, жила с матерью и малолетней сестренкой. Ее брата Костю и отца Данилу, рядового тридцатидевятилетнего полевода, на второй день войны забрали в Красную Армию, и вот уже полтора месяца от них не было никакой весточки. Да и сама Лида уже четыре недели, с тех пор как уполномоченные угнали на восток колхозное стадо, не бегает на ферму.

Как-то в полдень, неся на коромысле воду из колодца, она почувствовала взгляд светловолосого молодого немца, квартировавшегося у одинокой бобылки Семеновны, живущей напротив Тумановых. Лида поставила полные ведра на скамейку у палисада, прислонила к плетню коромысло, распахнула калитку и только приноровилась взяться за дужки ведер, как легкой птицей подлетел немец:

— Гутэн так, фройляйн… ихь бин Вилли… гэштаттэн зи (разрешите помочь).

Схватил ведра и понес, не сообразив развернуться в калитке, столкнулся со стойкой, плеснул на штаны, но донес до крыльца. Растерявшаяся Лида только и нашлась сказать: данке, данке. А он, красный то ли от натуги, то ли от смущения, убежал назад, прикрыв за собой калитку.

— Что это у тебя за добровольный помощник объявился? — с тревогой спросила мать, перебиравшая в решете шуршащие луковицы. К материнскому боку жалась как кутенок шестилетняя Маша. — Уж больно прыток немец… Смотри, девка!

— Да полно, мама! — и Лида, перебросив толстую косу с груди за спину, вдруг белозубо заразительно засмеялась: — Ой, не могу, умора! Облил себе мундир!

Мать выбрала из решета крупную луковицу, очистила, глаза у нее увлажнились:

— Господи Иисусе, когда же наши придут?

Лида, устыдившись своего смеха, тоже с набежавшей на глаза слезой доложила: сегодня пастух загнал деревенское стадо далеко за озеро — Милену, мол, пойду доить сама. Сняла с плетня звонкий подойник, отщипнула корочку-приманочку, покрасовалась перед зеркалом — девичьей косой туда-сюда! Побежала, не удержалась — скосила взгляд на окна Семеновны: не смотрит ли Вилли?

Вечером, управившись с животиной, выходили на общий заулок у старой липы, садились на бревна, отмахиваясь от комаров, балаболили. Пацаны бегали, кидались кепками. Подошла группа немцев, запиликали в губную гармошку. Вилли подсел к девушкам, заговорил, краснея и коверкая русские слова. Зажег сигарету от блестящей зажигалочки — на Лиду повеяло вкусным дымком. Вот и бабы поднялись, а Лида осталась: интересно ей было слушать — почти все понимала. Да вдобавок от него приятно пахло легким одеколоном. И каждый теперь вечер задерживалась. Мать не спала — дожидалась.

— Чо хоть ты, девка? В своем уме? Пересуды идут, с фашистом связалась! — зло шепталась, боясь разбудить Машу.

— Да какой он фашист! — защищалась Лида. — Гитлера и Сталина надо на одном суку повесить… Бауэр он, по-нашенски  — крестьянин. Он и мухи не обидит!.. Вона вчера дождевого червя пожалел, поднял с тропинки, откинул в траву, чтобы не раздавили.

И как-то, устав, видать, отбиваться, огорошила мать:

— Любит он меня!.. И я…

— Сумасшедшая! Ну чисто сумасшедшая!.. Принесешь в подоле, домой не пущу!

И долго в эту темную предосеннюю ночь она шептала, ругаясь, а Лида, нырнув в перину, под шепот, как под приятное однотонное пиликанье губной гармошки, сладко засыпала.

Осенью Лида забеременела. От матери не скроешь — подняла крик и про Машу забыла:

— Антихристка! Опозорила нас! Отец и брат кровь проливают, а ты под фрица стелешься!

Лида, бледная, будто вкопанная в пол, молчала.

— Завтра же пойдем к чухонке в Дубинино, выковырит она иноземное семя!

— Никуда не пойду! — взорвалась Лида. — Наслышана о вашей грязной чухонке: многих женщин покалечила… Рожать буду! Вилли хочет, а я его люблю!.. Память о нем будет!

Рожала в мае. Не до «фершала» — мать сбегала за повитухой, бобылкой Семеновной. Согбенная старушка, лицо — печеное яблоко, чинно вошла в избу, перекрестилась на Николу, деловито захлопотала у постели.

Лида страдала молча.

— А ты кричи, кричи, милая, легче будя… Ну, девка, с сыном тебя… А ведь в мае родился твой малец, всю жизнь маяться будя!

— Иди, иди с Богом, Семеновна… Творожку я тебе вечерком принесу.

Наталья ни на шаг не отходила от внука. С тех пор как Лида проявила непреклонность, мать ее больше не пилила.

Вбежал Вилли, возбужденно повторял по-немецки и по-русски:

— Майн зон, майн зон! Мой сын, мой сын!

И теперь Вилли — освободится от службы, топает в избу Тумановых.

Но недолго продолжалась идиллическая пастораль — немецкое начальство решило наказать солдата-разгильдяя: поставили по стойке смирно, писарь быстро состряпал подорожную на фронт.

В затянутой широким ремнем шинели, с противогазом-цилиндром на боку и со шмайсером в руке забежал к семье, положил на лавку автомат, коснулся рукой спящего сына, обнял Лиду. Знали — это их последняя встреча. На улице забибикал крытый брезентом грузовик, и Вилли, опомнившись, вынул фотокарточку, быстро что-то написал на оборотной стороне.

— Фрау Лида, майн адрес! — как в тумане кинулся к двери, забыв про автомат. Вернулся и, не глядя на Лиду, взял оружие, выскочил из избы, прыгнул в кузов уже тронувшейся машины.

Бледная Лида провела рукой по карточке, на которой Вилли был отснят во весь рост в костюме, белой рубашке со свободным воротом, посмотрела на непонятные буковки, завернула фотку в чистый носовой платок, подсунула под одежду, на самое дно родительского кованого сундука. Тяжелая крышка сорвалась с рук, резко хлопнула, сын проснулся, заплакал.

А осенью и Лида рассталась с отчим домом. Немецкий фронт давал ощутимые пробоины, и для необъятного германского тыла требовались новые «остарбайтен». Впихнули молодежь в вагоны-скотовозы и повезли «руссишен вих» на запад. Два с половиной года рабски вкалывала Лида на одном из военных заводов в Пруссии. Домой возвратилась после освобождения Советской Армией. Расцеловала вскормленного бабушкой светловолосого трехлетнего Ванюшу, сестренку Машу, постаревшую мать, которая оглушила новостью: получена похоронка на отца Данилу и брата Костю.

… Четырехклассник Ваня Туманов в один из мартовских дней 1953 года забежал из школы с разбитой губой к матери на колхозную ферму.

— Господи! — Лида враз оборвала упругую струю молока из вымени Зорьки, отставила подойник с дрожащей пеной, прижала к подолу Ванюшу. — А сегодня кто тебя?

— Подрался с Лешкой из 5-го «Б»: дразнится, говорит, мой отец фашистом был. Прозвище придумали — Шистик… Мам, закончу четыре класса — не буду больше в школу ходить.

— Сынок! Что ты говоришь?.. Учиться надо!

— Ма-а-а-м…

Корова, перестав жевать, повернула к нему голову, нюхнула Ванино перешитое пальтишко, дыхнула теплом.

— Ванюшка, сынок! Ты же у меня взрослый! Подразнят и перестанут, в деревне у всех прозвища… Давай принеси ковшик из бригадирской, молочка тебе процежу, а то от нашей Милены не разопьешься, считай на продажу все идет, чтобы хлебца прикупить.

Ваня приткнул на клок сена связанные бечевкой книги, коснулся рукой нежных слизлявых ноздрей тянувшейся к нему Зорьки, отдернув ладонь от ее рашпильного языка, затопал старыми, избившимися набок, явно не по ноге кирзовыми сапогами на другой край колхозного двора.

— Да, Лида, большой у тебя малец!.. Ну чисто вылитый Вилли!

— А послушный, послушный какой!

А стоило Лиде с полным подойником прошагать к бидонам, как из-под брюха коров потекли втихую едучие фразы:

— Бел лицом, да худ отцом!

— А знаете, вдовец Гришка Митрюхин вчерась сватался к этой славнице, и она растаяла. Тьфу, кобель, нашел к кому свататься! — фыркнула старая дева Граня Блинова. Корова под ней дернулась, хлестнула хвостом по лицу, опрокинула подойник. Граня саданула корову кулаком в ребра: «У, вражина!»

— Да полно вам, старым, судить, — это уже тридцатилетняя некрасивая Зина Вилкина, подсев к очередной корове, звонко цыкнула упругой струей о пустое дно подойника. — Молодец, что родила! Родила от чистого, здорового мужика!.. Я знаю, в этой Тмутаракани замуж не выйдешь, и тоже с удовольствием бы родила. А от кого? Мужик-то пошел какой-то грязный, небритый, самогоном прет — родишь урода!

Но тут ударились говорливые бабы в горе: из райцентра возвратился партейный бригадир со слезою в глазах — Сталин умер. А молчавшей Лиде вспомнились слова Вилли: о Сталине и Гитлере.

Дядя Гриша, носатый, с рыхлым лицом мужик, был на тринадцать лет старше Лиды. Слесарил в МТС, домой приходил в лоснящейся от машинного масла фуфайке. Клал на Ванину голову руку: «Ты уж, пострел, зови теперя папой, а то все «дядя, дядя»!» Ваня покорно дожидался, когда его тяжелая, пропахшая керосином ладонь уберется с головы.

Когда дорога подсохла, отчим выкатил из кутка велосипед, подтянул спицы, пыхтя, накачал покрышки. Ваня вертелся рядом, завороженно глядел на железную лошадку. Хозяин стал ездить на работу на велосипеде. Как-то Ваня остался в доме один, волнуясь, вывел велосипед из сеней, провел за рога по заулку и только хотел просунуть ногу в раму, как откуда ни возьмись коршуном налетел отчим, больно ударил по голове:

— Ах ты стервец!.. Кто велел?

Прошел год совместного проживания. Лида родила девочку. Дядя Гриша на подводе привез жену из роддома. За столом, после трех стопок, упрекнул:

— Эх ты, девку родила… А я сына ждал!

— Гриша, у нас же есть сын — Ванюша!

— Да какой сын?.. Пасынок!.. Чужеродное семя! Я таких в Германии в 45-м году вота этой рукой…

— Господи, Гриша, ты что говоришь?

А однажды и с работы пришел пьяней вина. Злой, в руках нес велосипед с покореженным колесом, в сапогах прошел в избу, жена сделала замечание. Застлала ему пелена разум и — бац! — ударил ее наотмашь. Ваня, читавший присмиревшей Иринке — шестилетней родной дочери отчима — повесть Гайдара «Школа», вскочил, кинулся на отчима:

— Не трогай маму!

— Ах ты гаденыш! — и с мужицкой силой отшвырнул его. Ваня ударился об угол печи, болезненно ойкнул:

— Ой, ой!.. Мам, с рукой у меня!

Испуганная Лида наклонилась над сыном — о горе! — перелом руки.

— Пьяница, сына угробил!.. Беги к бригадиру, запрягай лошадь, в больницу надо везти!

А так как пьяный и не думал чесаться, то Лида выхватила из зыбки плачущего ребенка, свободной рукой помогла подняться Ване, сказала Иринке: «Пойдем с нами!» Привела к матери, с подругой Зиной запрягли в телегу мерина, отвезли Ваню в больницу.

Прошло сорок лет.

Иван Вильевич Туманов, пятидесятилетний мужчина с тонким нервным лицом, жил в большом приволжском городе. Работал на заводе ведущим инженером-конструктором. Жена Вера, мягкая характером, миловидная сорокавосьмилетняя женщина, вела промтоварную секцию в универмаге. У них были две дочери: двадцатилетняя замужняя Оля жила далеко, в Омске, младшая Александра училась в десятом классе.

Сегодня у Ивана выходной, отдыхал головой — столярничал на лоджии. В городе шла повальная мода на остекление лоджий и балконов, и решил Иван своими силами закрыть к предстоящей зиме лоджию, наделать полок для хранения овощей и картофеля.

Жили Тумановы скромно — ни бедно, ни богато. А с неожиданно свалившимися на голову свободными ценами и последовавшей инфляцией пришлось и им взять земельный участок для поддержки семейного бюджета.

Как только Иван брал в руки рубанок и снимал с соснового бруса первую пахучую стружку, сладко вспоминалась деревня (там приходилось чаще держать в руках топор, пилу, рубанок), пусть и горькие, но все же отрадные детские и юношеские годы. До армии, до девятнадцати лет, он прожил в Малой Каменке. Паспортов в деревне не выдавали, свидетельства о рождении у него не было, и уже юношей, когда по распоряжению сельсовета в обязательном порядке для всех, не имеющих метрик, по свидетельским показаниям восстанавливали возраст, мать записала ему отчество Вильевич.

«Значит, помнила, держала в сердце этого безвестного немецкого солдата. Видать, неплохой был человек, — Иван, прищурив глаз, полюбовался чисто и ровно обструганной планкой. — А что немцы?.. Люди!»

Впервые Туманов увидел немецких парней три года назад, они приезжали на завод монтировать импортную линию. И не только столкнулся с ними по работе, но с одним из них пообщался за столом. А дело было так. Племянница жены двадцатитрехлетняя Вика была переводчицей в немецкой группе. Влюбился один специалист в стройную красивую Вику, предложил пожениться и получил согласие. Перед отъездом в Ганновер молодых пригласили в гости Тумановы. Жениха звали Пауль, ему недавно исполнилось тридцать пять. Чувствуя зов крови, Иван проявил неподдельный интерес к немцу. Пауль всем понравился. Сносно говорил по-русски, был общителен, не отказывался от водки. После трех рюмок мужчины вышли покурить на лоджию.

— А мой дед воевал в России, в группе армий «Центр», погиб, похоронен где-то, — признался вдруг Пауль, чиркнув зажигалку и по-дружески поднося Ивану огонь.

— Да-а? — Иван затянулся дымком. Голова закружилась, его так и подмывало желание открыть сейчас же, вот здесь, свою тайну. Но, до противной потливости в ладонях, сдержался, сообщил только всем известное в семье:

— Я тоже находился в районе центрального наступления немецких войск, под Великими Луками, в оккупации, с матерью.

Тогда, при расставании, долго тряс руку Ивана, приглашал в гости:

— Когда пожелаете, пишите, вызов вышлем.

— А что?.. И приедем. Вот скопим деньжат и махнем втроем, — хмельной Иван расхрабрился, раскинул руки, разом обнял жену и дочь.

Иван мотнул головой, как бы прогоняя воспоминания, перевернул брус другой стороной, выковырнул отверткой защемленную в летке стружку, чуть-чуть, дабы спорее прихватывал рубанок, подбил молотком резец. И только размахнулся, как в стекло стукнула дочь:

— Пап, тебе телеграмма.

Телеграмма была из далекой Малой Каменки от сводной сестры — сообщала, что тяжело заболела мать.

— Она на сердце давно жалуется, ехать надо.

А за ужином и жена заявила:

— Я тоже поеду! Возьму за свой счет… Свекровь ни разу не видела — один ездил, меня не приглашал, — с укором посмотрела Вера, разливая горячий чай.

«Да, не приглашал!.. Не хотелось, чтобы вы мою родословную узнали… Мать промолчит, так бабы поведают».

Иван отказался от чая, вышел разгоряченный покурить, попыхивал в темноте огоньком. «А я ведь тоже, считай, ничего не знаю об отце… Мать не распространялась…»

— Пап, ты чего в рубашке стоишь, замерзнешь, — дочь, стукнув пальчиком в стекло, вышла к нему, оплела шею нежными руками. — Я тоже поеду, хочу видеть бабушку… Занятия в школе только начались.

До Великих Лук доехали на поезде. А оттуда на автобусе добрались до райцентра Локня. До родной Малой Каменки оставалось километров двадцать —

до Синего увала пришлось добираться на попутках, а там уж пешком. Пошли знакомые места. Ах как щемящи воспоминания! Там, на поскотине у озера, пас коров; здесь, у полевой дороги, боронил на Берте пахоту; на луговине, где уже оседал вечерний туман и слышался скрип дергача, ворочал с бабами сено…

У крыльца встретила сестра Катерина со своей детворой-мелкотой — она была моложе брата на одиннадцать лет.

Поднялись в избу.

— Мам, мы приехали, — спазма в горле мешала говорить. — Вот жена, дочь.

— Ой, сынок! Кровинушка моя!.. Внученька Саша!.. Вера! — на удивление, лежавшая в постели мать была в полной памяти! — Какие вы все красивые… городские!

— Мама, мы вам лекарства привезли, женьшень, — Вера не удержала слезу, наклонилась, стала распаковывать сумку. — А врачи что говорят?

— Спасибо, милая! Дай Бог тебе здоровья! Только не надо мне лекарств, в жизнь не принимала… Да и к врачам здеся, в глуши, старушкам не принято кидаться… Умру завтра-послезавтра.

И когда Вера отошла помочь по хозяйству, мать задержала сына:

— Хочу сказать тебе…

— Мам, прости меня, что нечасто приезжал, — далеко, семья, работа.

— Да чаво уж там, сынок, спасибо, писал исправно… Хочу сказать тебе… Вытащи из сундука, с правой стороны, с самого дна, сверточек.

Иван поднял окованную железом крышку — нашел, развернул: во весь рост фото молодого парня, на оборотной стороне немецкий рукописный текст.

— Это, Ваня, твой отец, Вилли! Когда расставались в 1942 году, оставил, все эти годы не показывала тебе. А зачем? Вдруг бы задумал разыскивать. А это повредило бы тебе — ты партейный был… Ну, а счас другое время.

Иван пристально рассматривал фото, находил сходство с собой. Разобрал текст: местечко Хильшендорф, фамилия Вестхуз Вилли (немного знал немецкий язык, ведь за плечами десять классов, вечерний институт).

— Мам, а здесь только деревня указана, ни района, ни земли.

— Сынок, я-то не понимаю… Можа и ошибся… Помню, спешил, машина под окнами бибикала.

— Мам, а что он был за человек?

— Хороший, сынок… Добрый, войну ненавидел… Приснился вчерась, звал к себе… О, как ты похож на него… Табаком, одеколоном так же пахнет… Не зря я муки такие приняла, вижу — хорошая у тебя семья. А как дочь тебя любит!.. Счастливый ты, Ваня!

На третий день мать умерла, похоронил ее Иван рядом с бабушкой.

В первый день выхода на работу Ивану Вильевичу поручили компоновку узла со сложной кинематикой. Он вник в техническое задание, проконсультировался у цехового технолога, в архиве подобрал кальки аналогов, высчитал мощность электродвигателя, определил модуль зубчатого зацепления, межосевое расстояние червячной пары, приколол к кульману миллиметровку — стал прочищать узел в масштабе один к одному.

Но, как ни бился, как ни прикидывал, конституция не удавалась,  эскизный проект не обрисовывался. А тут, как назло, грифель в цанговый карандаш вставился с посторонними и твердыми включениями: будто острое шило, противно царапал бумагу. Заменил грифель, с толчком-отдачей зафиксировал линейки под сорок пять градусов. Стиральная резинка выскользнула из пальцев, как лягушка, ускакала по полу в угол. Конструктор, в тяжких поисках порой, привыкает к мелочам: не хотелось расставаться с удобной, мягкой резинкой — расстелил на полу газету, как богомолец встал на колени, всмотрелся в темный угол, нащупал резинку, поднялся, отряхнулся. «Как нехорошо, что я таился… Приходилось обманывать всех в семье: мол, отца, рядового колхозника, на второй день войны взяли в Красную Армию, пропал без вести».

Иван сердито сдернул с кульмана вхолостую исчерченный лист ватмана, который больно скользнул кромкой по перепонке между большим и указательным пальцем левой руки. Пошла даже кровь. Пососал сгоряча, как школьник, ранку, приколол новый лист, начал прикидывать еще вариант.

После часа бесплодного толкания у кульмана сделал передых, вытащил фотокарточку, вглядывался в лицо отца, в костюм, мял пальцами незажигаемую сигарету.

В обеденный перерыв не пошел в столовую, а побежал в заводскую читалку, заказал крупный атлас мира. И отыскал деревеньку — и даже не одну, а целых три. Какая? Что делать?

После перерыва снова впился в кульман. И вдруг лед тронулся: червячная пара взлетела, шестеренки сцепились, упорный подшипник сел на место. У Туманова запела душа, и от эскизного проекта он перешел к набрасыванию, хотя и тонкими линиями, общего вида. «Извинюсь перед женой… расскажу…»

Общий вид был начерчен, обведен толстыми линиями, составлена спецификация. Теперь — деталировка! А деталировка для опытного конструктора — это отдых! И белыми лебедиными крыльями запорхали листы ватмана. «А что, если съездить на будущий год во время отпуска?.. Ведь Пауль приглашал, поможет отыскать… С деньгами туго… Пошабашу вечерами! Вон студенты сколько просят курсовые начертить!»

И вот подкатило красное лето. Выправлены заграничные паспорта. Пришел вызов. Оформлены визы, куплены железнодорожные билеты, и Иван с Верой, наказав дочери следить за квартирой, с приятно-радостным холодком в груди поехали в Германию.

В дороге можно почитать любимого Ремарка — Иван запасся романом «Искра жизни», а Вера — книгой Артура Хейли «На высотах твоих».

Без приключений доехали до Ганновера. Их встретили поцелуи, рукопожатия. Пауль повез гостей на своем белом вместительном «Ауди». Глаза разбегаются: на что смотреть? Необычная архитектура зданий, чистота улиц, ухоженность газонов, несуетливость пешеходов. Пауль с молодой женой и двухгодовалым сыном жили на окраине города в трехэтажном особняке. Похвастались домом: две ванные, два туалета, камин, во дворе бассейн.

На веранде сервировали стол, из холодильника хозяин достал дюжину бутылок пива. Уже давненько горевший Иван извинился, вынул фотографию. Пауль аж подскочил, схватил с полки атлас автомобильных дорог, с помощью тыкавшего пальцем и дышавшего в ухо Ивана отыскал деревни.

Порывистый Пауль готов был хоть сейчас мчаться к ближайшему пункту, но был остановлен благоразумными женщинами. Выработали более реальный план: через справочное бюро попытаться узнать телефоны деревенских старост. И за день прояснилось: с фамилиями Вестхуз числились в ближайшем и в одном из отдаленных селений.

Поехали все. Дорога — расчерченный четырехрядный автобан. Пауль вел «Ауди-100» с бешеной скоростью. Слева, справа, спереди и сзади, не отставая и не вырываясь, плыли машины. И казалось, Пауль руки держит на руле так, для отдыха, а автомобиль стоит на месте.

… У невысокой железной ограды стояла опрятная старушка. Пауль заговорил с ней, сделал знак Ивану, тот дрожащей рукой подал фотокарточку. Женщина надела очки, воскликнула:

— Вилли?!

Иван побледнел:

— Живой?!

Вика переводила:

— Умер, год назад, в сентябре.

«В одно время с матерью! — как в тумане пронеслось у Ивана в голове. — Умирая, говорила, звал ее к себе… О, небесный Саваоф!»

— А я вдова, зовут фрау Эльза, — ловилось Иваном. — Детей не было… раненый… молодой не говорил, а после признался — сын в России, порывался писать, но… А вы его сын Иван? Прошу в дом… кофе.

— Нет, нет, никакого кофе… только к нему! — наконец-то очнулся Иван.

Опустился на колени, провел рукой по до боли схожей, замурованной в камень фотографии.

— Здравствуй, отец!.. Вот я и нашел тебя!

Вера с Эльзой, обнявшись, плакали.

Виктор ЕФИМЕНКОВ.

ПоделитесьShare on VKShare on FacebookTweet about this on TwitterShare on Google+Email this to someonePrint this page