О себе с двухлетнего возраста

О предстоящем выходе на пенсию Ирина Аркадьевна мечтала давно, расстраиваясь из-за того, что это долгожданное событие приходилось не раз откладывать то по семейным обстоятельствам, то по материальным соображениям. Работа врача-психиатра, которому постоянно приходится думать о своих непутевых пациентах, отнимала у нее слишком много сил и времени. Но вот наконец этот момент настал, и ей больше не надо просыпаться в 6 утра, боясь опоздать на летучку к строгому начальнику.

О предстоящем выходе на пенсию Ирина Аркадьевна мечтала давно, расстраиваясь из-за того, что это долгожданное событие приходилось не раз откладывать то по семейным обстоятельствам, то по материальным соображениям. Работа врача-психиатра, которому постоянно приходится думать о своих непутевых пациентах, отнимала у нее слишком много сил и времени. Но вот наконец этот момент настал, и ей больше не надо просыпаться в 6 утра, боясь опоздать на летучку к строгому начальнику. Можно отдохнуть, расслабиться, помечтать, но не тут-то было. В голове бессонными ночами теснятся воспоминания о давно прошедших днях начиная с самого раннего детства, о котором, как принято считать, люди ничего помнить не могут…

ВАГОН НА СЕВЕР

Опираясь на более чем 45-летний профессиональный опыт, Ирина Аркадьевна убеждена, что эмоциональная память человека — наиболее прочная и долговременная. Те эпизоды, которые непосредственно связаны со стрессовыми ситуациями, страхом, тревогой, удивлением чем-то совершенно необычным, запоминаются достаточно четко и ярко даже совсем маленьким детям. Во всяком случае, себя она помнит с двухлетнего возраста.

… Отец Иры был военнослужащим и вплоть до начала лета 1941 года часть, к которой он был прикомандирован, размещалась в Белоруссии, на берегу знаменитой еще со времен Наполеона речки Березины. Но в мае, когда дочери исполнилось

2 года, его перебросили в Армению, в город, тогда называвшийся Ленинаканом и обретший широкую известность благодаря разрушительному землетрясению 1989 года. Совсем недалеко от этих мест проходила граница с Турцией, которая в то время могла стать союзницей Германии. После 22 июня советское руководство всерьез опасалось, что Анкара вступит в войну на стороне Гитлера, и было принято решение эвакуировать из приграничных районов, которые вот-вот могли стать прифронтовыми, семьи военнослужащих.

Первое, что в своей жизни запомнила маленькая Ира, — это то, как отец их с матерью запихивает в поезд через окно. На вокзале была паника, жуткая давка, крики и плач людей. Что происходит, она, конечно, еще не понимала и понимать не могла. Потом из родительских рассказов  она узнала, что эта поездка через всю страну с юга на север была долгой и опасной. Эшелон несколько раз попадал под бомбежки. Были убитые, дети теряли родителей, родители — детей. Весь этот кошмар не сохранился в детской памяти, зато Ирина Аркадьевна говорит, что очень хорошо помнит, как они приехали в Вологду. Так получилось, что из всех российских городов в качестве места эвакуации был выбран ближайший к родине отца, чье детство прошло в Сокольском районе Вологодской области.

Было темно и очень тихо. Моросил мелкий дождик. Больше всего ее поразила эта оглушительная тишина, казавшаяся нереальной после оглушительных взрывов, преследовавших их большую часть пути.

Разместили жить их в маленькой комнатке без печки в двухэтажном деревянном доме.

МОРОЗ

И КРАСНЫЙ СТРЕПТОЦИД

Зимой 1941 — 1942 годов стояли жуткие морозы.

— Мать на меня надевала все, что было, закутывала в толстые одеяла, — вспоминает Ирина Аркадьевна, — но я все равно простудилась и тяжело заболела. Мне хорошо запомнились слова «красный стрептоцид». Мать выменивала на эти таблетки свою пайку хлеба, расстраивалась, когда этого не удавалось сделать, а потом, когда угроза для жизни миновала, не раз повторяла, что меня спас красный стрептоцид. Потом этот лекарственный препарат запретили из-за его высокой токсичности, но тогда он сыграл свою роль.

Правда, после болезни Ира очень ослабла и не могла без посторонней помощи даже присесть на кровати. Но, самое главное, она выжила и начала поправляться, что в те страшные времена случалось далеко не со всеми заболевшими детьми, да и взрослыми тоже.

КАПЛЯ

НА СТЕКЛЕ

Мать вскоре устроилась на работу, и девочке пришлось оставаться дома одной целыми днями. Все соседи, эвакуированные из разных мест, были взрослыми, работающими людь-ми, и детей ни у кого из них не было.

— Я находилась одна в запертой комнатке, — рассказывает эта давно уже немолодая женщина, но говорит о происходившем почти семьдесят лет назад так, будто это все случилось на прошлой неделе. — Игрушек у меня никаких не было, так же, как карандашей, бумаги, книжек. Но на стене над кроватью висело радио. Это было некое подобие черной тарелки, чуть вогнутой внутрь, с утолщением сзади в виде кубика, за который оно и крепилось на стене. В утренние часы — где-то в 9 -10 утра — шли детские передачи, но я не могла понять, откуда берутся голоса.

Мне думалось, что в кубике радио живут маленькие человечки. Мать сказала, что они днем прячутся, а когда я сплю, выходят погулять. Оставаясь одна в комнате, я залезала на кровать, доставала радио, внимательно осматривала его и пыталась в кубике расковырять дырочку, но у меня ничего не получалось. По ночам же старалась подольше не засыпать, но человечков почему-то увидеть так и не удалось…

А еще помню такой момент: на улице сумрачно, идет дождь, а по оконному стеклу с уличной стороны стекает большая капля. И течет она тягуче, медленно-медленно, а на душе у меня тоскливо-тоскливо. От отца почти год не было никаких известий.

ПОЧТАЛЬОН

Многие знают, а остальные легко могут догадаться, каким значимым событием во время войны являлся приход почтальона. Все люди  сломя голову неслись ему навстречу, а потом кто-то из них радовался, а кто-то рыдал. Мать Иры всякий раз возвращалась в комнату очень расстроенная, плакала, порой даже неумело пыталась закурить.

Сердце маленькой девочки при виде этого тоже разрывалось от горя, так как обе они думали, что отец погиб. Забравшись матери на колени, Ира обнимала ее, и они вместе плакали…

ХЛЕБ

Иногда мать приходила домой с торжественным видом и загадочно говорила:

— А я тебе что-то принесла!

Девочка знала, что это хлеб. Маленькую буханочку хлеба, по форме напоминавшую кирпичик, мать клала на чистую тряпочку и аккуратно ножом отрезала тонюсенький кусочек.

— Я осторожно брала его правой рукой, а левой поддерживала снизу, как меня учила мама, — вспоминает Ирина Аркадьевна. — Откусывала понемножку и не проглатывала сразу, а долго держала хлеб во рту. Не помню, чтобы мать тоже ела хлеб. Она лишь довольно и в то же время внимательно смотрела на меня, чтобы я не роняла крошки, каждая из которых тогда была ценностью. Нож, которым резался хлеб, тоже тщательно очищался. Хлеб был очень липким из-за плохого качества, но люди радовались, что есть хоть такой. На всю жизнь у нас, детей войны, осталось благоговейное отношение к хлебу, без которого никакая еда не кажется вкусной, и обидно слышать от нынешних молодых людей, что вполне можно обходиться без этого устаревшего продукта.

ПОТЕРЯЛА

В СУГРОБЕ

Я ВАЛЕНКИ

Военные зимы были очень холодными и снежными. Дворники снег не убирали, и людям приходилось пробираться по узеньким протоптанным тропочкам, а вокруг возвышались пышные сугробы, снег блестел и искрился. Видеть это только из окна своей комнатушки маленькой Ире было невыносимо. Так хотелось выйти погулять, но было не в чем. И вот наконец кто-то дал ей валенки, то ли просто поносить, то ли насовсем. Таких подробностей она уже не помнит.

Валенки были очень велики, закрывая ноги намного выше колен.

— Мать обвязала меня платками, строго-настрого приказала ходить только по тропинке и отпустила на улицу, — делится своими детскими воспоминаниями моя собеседница. — Это было мне так в диковинку, что я прекрасно помню этот день. Какая была радость! Я шла по тропинке, с трудом передвигая ноги, так как они не сгибались из-за слишком высоких валенок. Попробовала снег на вкус, но мой взгляд привлекали огромные снежные сугробы, в которые так хотелось зайти. Наконец-то я все же решилась на это, несмотря на строгий запрет и испытывая угрызения совести, так как была, в общем-то, очень послушной девочкой. Я шагнула в этот завлекательный белый пух и провалилась почти по пояс. Несмотря на все мои усилия выбраться из снежного плена, я  проваливалась еще больше. Судорожно дергая ногами, я выдернула их из валенок, и только после этого мне удалось выползти из снега. Домой я прибежала босая, плача и крича: «Валенки, валенки!» Мать меня за это очень отругала. Валенки из сугроба потом достали, но больше я их не надевала и даже никогда не видела и до самого окончания зимы сидела дома.

КОТЕНОК

— Зато мать вскоре принесла мне маленького серенького котенка. Он был такой тепленький, пушистый, и моей радости не было конца. Котенка я целыми днями не выпускала из рук, гладила и целовала его.

Но однажды как-то утром я увидела на печке худенькое тельце со взъерошенной шерсткой, неестественно вытянутыми лапками и закрытыми глазками. Мама мне сказала, что котенок умер, потому что я его замучила. Я так плакала, так жалела котенка. Меня так ранили слова матери, что это я его замучила, и мне было так больно и стыдно ощущать себя виновной в его смерти. Эти угрызения совести помнятся мне до сих пор, хотя я давно поняла, что несчастный котенок умер просто от голода.

Но зачем матери нужно было обвинять ее в происшедшем, Ирина Аркадьевна до сих пор теряется в догадках. Может быть, для того, чтобы девочка больше не просила заводить домашних животных, которых было нечем кормить? В любом случае эти слова она считает слишком жестокими и по прошествии стольких лет все еще хранит в душе детскую обиду.

ТЕЩУ ФЮРЕРА НЕ БЕСПОКОИТЬ

Маленькой Ире волей-неволей пришлось привыкать проводить дни в полном одиночестве. Посидеть с ней соглашались только за вонаграждение в виде хлебной пайки. Деньги тогда не имели никакого значения. Но ни того ни другого у них не было, и поэтому радио оставалось единственным другом и игрушкой для девочки.

Из-за того, что Вологда была крупным железнодорожным узлом, каковым является и сейчас, в стратегических планах нацистов она занимала важное место. Немецкие самолеты часто появлялись над городом, но в намеченные цели почему-то никогда не попадали. Вологжане на этот счет шутили, будто бы на местном кладбище похоронена теща Гитлера и он распорядился, чтобы не потревожили ее покоя. Что и говорить, своеобразным бывает юмор в по-настоящему страшные времена…

Ей на всю жизнь запомнился день, когда по радио запыхавшийся мужской голос прокричал: «Тревога! Тревога!»

И тут же завыли сирены, послышался гул самолетов.

— Я заметалась по комнате, стала стучать кулачками в запертую дверь, кричать, звать на помощь, но дома никого не было, — о событии, происшедшем почти семьдесят лет назад, Ирина Аркадьевна говорит так, будто бы оно случилось на прошлой неделе. — Мне было очень-очень страшно, я забилась под кровать, а когда вылезла из-под нее, стала заикаться. Слава Богу, к началу школы у меня это прошло, но многие мои одноклассники заикались довольно долго.

КУКЛА

— В нашем доме, где проживали эвакуированные, жильцы часто менялись. Кто-то уезжал, кто-то приезжал, — продолжает она. — Больше всех мне нравилась тетя Лида, которая жила в маленькой комнатке под крышей, куда надо было подниматься по узкой лестнице с крутыми ступеньками. Она давала мне поиграть своей «волшебной шкатулкой». Когда я поднимала ее крышечку, раздавалась очень приятная музыка. А какое-то время спустя тетя Лида, всегда выглядевшая настоящей красавицей и пахнувшая духами (дорогими или нет — я тогда, естественно, не понимала), куда-то пропала.

Я слышала, как взрослые шепотом рассказывали друг другу, что к тете Лиде пришли сразу двое офицеров и «они стрелялись». Мне было очень жаль эту красивую и добрую женщину, но вскоре после ее исчезновения в ее комнатке появились две другие тетеньки — тетя Дуня и тетя Шура. Не знаю, откуда они приехали, но наша с мамой жизнь сразу же стала лучше.

Тетя Шура работала на мясокомбинате и иногда приносила кости, на которых мы варили бульон. Маленькие косточки-позвонки потом не выбрасывали. Тетя Дуня научила меня играть в стрекача, а еще сшила мне из тряпок куклу. Голова у куклы была круглая, а плоское лицо разрисовано черным углем: глаза, брови, губы, точечка вместо носа. Это была первая игрушка в моей жизни, с которой я не расставалась ни на минуту, не выпускала из рук и спала вместе с ней…

КРЕСТИНЫ

— Однажды поздней осенью тетя Шура велела мне побыстрее одеться и повела в церковь крестить. По дороге она постоянно озиралась, чтобы не встретить никого из знакомых и шепотом наказала мне никому не говорить, где мы с ней были. Я дала ей слово молчать. Заходить в церковь мне было страшновато, ведь раньше я там никогда не была. Войдя же внутрь, я просто окаменела от той красоты, которую там увидела. Мне казалось, что кругом было одно золото. Священник меня перекрестил и поднес ко рту маленькую ложечку с чем-то красным, густым и сладким. Это был кагор.

Уже будучи взрослой, я не раз пыталась купить такого же кагора, какой был в церкви, но всякий раз он оказывался вовсе не таким густым и сладким. Тайну своего крещения я сохранила надолго, так как уже понимала, какими неприятностями это может грозить родителям. Мы, дети войны, были намного взрослее сегодняшних детей, — считает Ирина Аркадьевна, но тут же поправляется: — Вообще-то, наверное, дети всегда понимают больше, чем думают взрослые.

САМЫЙ СЧАСТЛИВЫЙ ДЕНЬ

Как-то летом 1943 года Ира играла в траве на огороде у папиного брата, которого звала дядей Анашей. Всего в их семье было шесть братьев и одна сестра, причем старших звали почти библейскими именами, начинавшимися на одну и ту же букву: Аркадий, Ананий, Анкидин. Впрочем, дальше шли уже простые русские имена: Николай, Константин, Иван, Любовь. Родина всего столь многочисленного клана располагалась совсем рядом — в Сокольском районе, в деревне Ягодино. Но на вологодском огороде дяди Анаши, вернувшегося с фронта на одной ноге, росли вовсе не ягоды и не созвучная его имени травка, которой некоторые баловались уже тогда, а картошка, морковка, капуста и другие овощи, во многом благодаря которым его семья и семья брата пережили самые голодные времена.

— И вот помню, как сейчас. Я сижу на травке, играю одуванчиками, — говорит Ирина Аркадьевна, а на ее глаза невольно накатываются слезы, — и вдруг вижу человека в военной форме, который идет ко мне, улыбаясь, и, широко раскинув руки, кричит: «Ирочка! Ирочка!»

Я сразу же узнала его и побежала к нему навстречу. Отец взял меня на руки и крепко прижал к себе. Это было самое сильное ощущение счастья за всю мою жизнь. Отца подчистую списали из-за огнестрельного ранения в височную область головы. Осколок, застрявший в кости, сдавил важный нервный пучок, но оперировать было слишком рискованно. Но ему повезло уже после демобилизации. В Вологде было много военных госпиталей, и работавший в одном из них профессор-хирург все же взялся за эту сложнейшую операцию, которая прошла удачно. Функции нервного пучка восстановились, папа стал чувствовать себя нормально, и его назначили начальником штаба ПВО. К должности полагался паек, и мы зажили вполне прилично. Отец прожил довольно успешную и насыщенную событиями жизнь и умер чуть больше десяти лет назад.

ТЕПЕРЬ БУДЕТ МНОГО ПЕЧЕНЬЯ

И вот наконец Ирина Аркадьевна делится своим последним военным воспоминанием. Весной 1945 года ей было уже 6 лет.

— Родители меня разбудили рано утром, когда солнце еще только вставало. Они кричали: «Победа!» И я присоединилась к ним, запрыгав в кровати от радости: «Ура! Теперь будет много печенья!» В доме уже все проснулись, обнимались, целовались и без конца повторяли одно и то же слово, казавшееся самым прекрасным. Сразу же стали собирать стол в самой большой комнате. Каждый нес что у него было. Женщины умудрились испечь маленькие темненькие лепешечки и угостили ими меня, а мать приговаривала: «Это печенье, ешь, дочка, ешь!»

А потом эвакуированные разъехались как-то все сразу. Осталась только наша семья и тетя Нюра с дочкой Тусей. Отец Туси не вернулся с фронта.

Я тогда была самая счастливая девочка, так как у меня были и мама, и папа. А впереди нас ждали самые голодные годы: 1946-й, 1947-й, 1948-й…

Но о том, чем они еще ей запомнились, Ирина Аркадьевна пообещала рассказать в следующий раз.

Николай КУДРИН.

На снимках: двухлетняя Ира с мамой (1941 г.); Ире 3 года (1942 г.); Ирина Аркадьевна с мужем Юрием Михайловичем (2010 г.).

ПоделитесьShare on VKShare on FacebookTweet about this on TwitterShare on Google+Email this to someonePrint this page