Три сестры неглиже

Признайтесь, трудно в школе понять и полюбить Антона Павловича Чехова как драматурга. Что мы помним из школьной программы? «Стрекозу», «Человека в футляре», «Лошадиную фамилию», смеялись над «Злоумышленником». А если что и перечитывали не раз, то только «Каштанку» — так хорошо все заканчивается! И вовсе не восторгались пьесами Чехова.  Лишь с годами, став театралом, познакомившись более подробно с биографией писателя, начинаешь понимать величие этого человека. Я боготворю Антона Павловича.

Признайтесь, трудно в школе понять и полюбить Антона Павловича Чехова как драматурга. Что мы помним из школьной программы? «Стрекозу», «Человека в футляре», «Лошадиную фамилию», смеялись над «Злоумышленником». А если что и перечитывали не раз, то только «Каштанку» — так хорошо все заканчивается! И вовсе не восторгались пьесами Чехова. 

Лишь с годами, став театралом, познакомившись более подробно с биографией писателя, начинаешь понимать величие этого человека. Я боготворю Антона Павловича. В нем было все прекрасно: редкого благородства и человечности, красивый внешне, удивительно трудолюбивый человек, а доброты необыкновенной.

Вся жизнь Чехова — это служение обществу в самом высоком смысле этого слова. Он защищал избитых нагайками студентов, смертельно больной писатель собирал средства для нуждающихся студентов по всему Крыму, в Москве. Ни одно значимое событие в общественной жизни Российской империи не оставляло Чехова равнодушным. Это был человек, олицетворявший собой совесть писательского сообщества, всей российской интеллигенции.

По сути, Чехов совершил переворот в драматургии. Сегодня его пьесы любимы многими театралами, в том числе и мной. Поэтому на премьеру спектакля «Три сестры» в театр имени Волкова я пошла с огромным желанием. Подвоха не ожидала, слухов не знала, полагая, что главный режиссер театра Сергей Пускепалис, недавно получивший премию на Берлинском фестивале, не осмелится в юбилейный год — 150 лет со дня рождения А. П. Чехова — извращать авторский тест, смысл авторского творения. Усиленно агитировала трудовой коллектив, но он мудро ответил: «Вы уж ступайте первопроходцами, а мы после вас»…

И вот я в зрительном зале. Обстановка сцены сразу же настроила на «восторженный» лад: неужели тут будет разворачиваться действие, тоскливо подумала я, разглядывая серый забор. А что, вполне может быть. На чем же еще экономить? Конечно, на декорациях!

С первых же сцен спектакль вызвал раздражение. Началось бессмысленное марширование солдат со столом и стульями (подготовка именин), три раза стол пронесли туда и обратно. Потом начинается разговор между сестрами и прибывающими гостями. И сразу пошло искажение авторских ремарок. По пьесе это светлая в смысле душевной обстановки сцена, с легкой грустинкой, спокойная, а за окном яркий месяц май… На сцене Волковского театра в пику автору пьесы была мрачная обстановка. По ремаркам автора два раза у сестер появляются слезы на глазах. А постановщик с места в карьер стал накручивать эмоции — две сестры ревут в голос. Между ними мечется третья.

Впрочем, может, постановщик здесь и не виноват, потому как играть скрытые слезы гораздо труднее, чем рыдать, вопить во весь голос. Может, он вынужденно разрешил вопли, так как актрисы не в состоянии были сыграть слезы в голосе и на глазах. Кто знает?

Затем по авторскому тексту начинаются слова младшей сестры Ирины о необходимости труда. Ей вторит барон Тузенбах. По чеховскому варианту это диалог двух хороших людей, начало характеристики героев. И первоначальное восприятие героев подтверждается всеми последующими их поступками по ходу спектакля. Но Сергей Пускепалис вводит в сцену няньку, которая начинает мыть пол перед произносящей монолог Ириной.

Мытье полов в присутствии гостей  уже неправда. Где такое возможно? И неужели подобное могло произойти в семье бригадного генерала, где воспитанные и начитанные барышни. Нелепость какая-то…

Вторая неправда еще более странная. По какому праву появляются в гостиной сестер солдаты? Был бы жив бригадный генерал, отец сестер Прозоровых, — другое дело, ему полагается денщик и вестовой. А после его смерти сестрам полагается только пенсия.

Пафос чеховских слов в устах Ирины и барона был начисто уничтожен в режиссерском варианте спектакля несколькими деталями на сцене. Будто шкодливый мальчик постарался… Все слова Ирины и барона понимаются двусмысленно, как лицемерие. К тому же уровень работы актеров во время диалога какой-то студенческий.

Потом приезжает Вершинин. Актер играет этакого наивного господина, который от волнения постоянно стирает пот со лба. Опять неправда — он командир, был дважды женат и вдруг настолько смущен. Затем и вовсе начинается несуразное. Постановщик вводит в действие нового героя — жену Вершинина Лару. Часть монолога, который по авторскому тексту пьесы произносит Вершинин, передается этой Ларе. Она появляется время от времени в двух окнах в заборе, в ночной рубашке, наматывает косу на шею и демонстрирует удушение. Створки окна захлопываются… Зритель ошарашен. Начисто уничтожается пафос речи Вершинина. А ведь его устами говорил сам автор пьесы, который верил, что будущие поколения будут жить лучше нас, все будут трудиться.

Первые сцены явно не чеховские. Какая-то пародия. Но дальше — больше… Гости уселись за столы позади забора, зрителям же в открытые двери в этом заборе виден лишь свет, слышны отдельные реплики, но самих актеров мы не видим. А на переднем плане чокалась стаканами прислуга с солдатами. Потом из-за забора выбежала на сцену парочка — брат Андрей с невестой Наташей, которая была одета в зеленую амазонку, немного полинявшую. Мещаночка не иначе как имела скаковую конюшню и между прогулками верхом завернула на именины. Не верится, что такое могло произойти на самом деле. Потом зрителям показали безобразную сцену между Андреем и Наташей, пересказать даже не решусь.

Если читатель помнит чеховскую пьесу, в ней развиваются два романа. Уже ставшая женой Андрея Наташа начинает «общаться» с председателем земской управы Протопоповым. И второй роман — средней сестры Маши с Вершининым. Заморочки постановщика были невыносимы. Наташа, например, общалась с Протопоповым через забор собачьим лаем. Потом показали вторую пару: одетые по-зимнему, мимо того же забора идут Вершинин с Машей. Маша, с походкой торговки с базара, одета в женский тулуп. И прямо на сцене Вершинин задирает ей и тулуп, и юбки…

Минут через пять пару показывают уже в гостиной дома Прозоровых, среди сослуживцев Вершинина. Гости ожидают ряженых, неторопливо разговаривают, опять начинаются споры, Вершинин философствует. Но его философия вновь создает впечатление полнейшего лицемерия, потому что зритель еще помнит сцену с задиранием юбок и тулупа. Хотелось даже освистать артистов за такое… Была еще масса несуразностей. Но все это мелочи по сравнению с общим фоном принижения авторского текста, чеховских высоких слов о смысле жизни, о грядущих поколениях.

После антракта шкодливый мальчик внутри  постановщика, видно, решил немного успокоиться. Задирания юбок уже не было. Но была масса потасовок. Жена Наташа бьет Андрея, сестра Оля таскает за уши Наташу. И сестры ведут задушевные разговоры в нижнем белье, моют друг другу ножки, в таком же неглиже предстает и их брат Андрей. И при показе пьяного доктора и Соленого актеры слишком уж утрируют. Были, конечно, среди докторов и военных алкоголики, но вряд ли они так похожи на люмпенов.

Музыкальным фоном второй половины спектакля стала хорошая военная музыка. Она, как вуалью, закрыла глубокие морщины уродца-спектакля Сергея Пускепалиса.  В последних сценах проглянул крохотный лучик света — наконец-то не искажали Чехова. Сидящие впереди дамы даже смахивали слезы после известия об убийстве барона Тузенбаха на дуэли. Но я злопамятна… И если на «Трех сестрах», что играли ульяновцы на прошедшем Волковском фестивале, я действительно смахивала слезы, то на нынешней премьере меня переполняло возмущение. Так обойтись с Чеховым! После спектакля поговорила с завсегдатаями театра. Всех раздражал на спектакле крик. У актрис, игравших сестер, голоса не хватало, они подавали реплики с большим надрывом, временами переходя на ор. В отношении спектакля в целом театралы были единодушны. Всех оскорбил такой вариант «Трех сестер». Конечно, можно иногда  осовременивать классику, но вряд ли сегодняшнюю молодежь привлекут пошленькое задирание юбок и другие мерзости. Этих мерзостей они достаточно насмотрелись по телевизору  — в клипах, боевиках, сериалах. Эх, посмотреть бы спектакль Пускепалиса всему депутатскому корпусу, а потом принять решительные меры и запретить такие постановки!

Думаю, извращение классики — это общественное преступление. И если уж Сергею Пускепалису не хватает таланта для того, чтобы адекватно поставить сложную психологическую пьесу Антона Павловича Чехова, то нечего  браться за такие произведения.  На производстве за брак денег не платят. В театре, к сожалению, таких мер предпринять невозможно. А надо бы…  Сдается мне, что пьеса Чехова была исковеркана не по халатности, а с режиссерским умыслом. Складывается ощущение, что это спланированная атака на русский менталитет. Вчера мы охаивали нашу историю, сегодня кое-кто взялся за образование и культуру… Увы, спектакль получился совсем не чеховским, а вообще непонятно каким и кому нужным. За собачьим повизгиванием и скандалами почти не было слышно авторского слова. Зачем же так опошлять классическую драматургию?

После премьеры было ощущение плевка в душу. Неужели и на этот раз все сделают вид, что это не подло и не обидно?

Нелли ЦАПУРИНА.   

ПоделитесьShare on VKShare on FacebookTweet about this on TwitterShare on Google+Email this to someonePrint this page