Растут цены, деньги быстро обесцениваются. До недавних пор рубль мерили по евро, но теперь это условное мерило всех ценностей стало нестабильным. Многие страны, входящие в Евросоюз, например, Голландия, Германия, хотят завести собственную валюту. С чем тогда будут сравнивать рубль? И не случайно опять наблюдается резкий всплеск цен на золото. Оно опять становится надежным эквивалентом капитала. Эти заметки о том, какое отношение к благородному металлу было в недавнем прошлом.
Растут цены, деньги быстро обесцениваются. До недавних пор рубль мерили по евро, но теперь это условное мерило всех ценностей стало нестабильным. Многие страны, входящие в Евросоюз, например, Голландия, Германия, хотят завести собственную валюту. С чем тогда будут сравнивать рубль? И не случайно опять наблюдается резкий всплеск цен на золото. Оно опять становится надежным эквивалентом капитала. Эти заметки о том, какое отношение к благородному металлу было в недавнем прошлом. Большинство тех добытчиков испытывали к золоту совсем другие эмоции. Не корысть или зависть, а чаще равнодушие или даже отталкивающие чувства. Там, на Колыме, в неволе и несвободе, как будто реализовалось евангельское изречение о том, что жизнь человека не зависит от его имущества. Хотя теперь, на своей воле и в своем доме, большинство людей думают и делают наоборот.
ТРИ ГРАММА
НА СУВЕНИР
Теперь Колыму по телевидению можно увидеть часто, хотя в большинстве случаев телекамера застревает где-то в окрестностях Магадана. Дальше, в настоящие колымские дебри, в долины, окруженные сопками, где стоят золотые прииски, журналист не проникает. Там можно было бы увидеть подтопленные на растаявшей вечной мерзлоте болота с покосившимися мертвыми лиственницами. Заброшенные, заваленные валунами шахты в распадках, отвалы промытого грунта на берегах рек, остатки лагерей и кладбищ заключенных. Если туда по дороге из Магадана отправимся мы, то на третий день пути остановимся на трассе у прииска имени Покрышкина, возникшего на месте лагеря в 1944 году. В жаркий, как это обычно бывает на Колыме, июль 1962 года здесь наша семья собиралась после долгой разлуки домой, на материк, в Мышкин.
Мне с шахты, из забоя отец принес огромный рог какого-то доисторического животного. Черная исщелявшаяся кость трушилась известью. Я долго уговаривал родителей взять с собой этот рог. Они не согласились —
очень тяжел. Но не только рог собирался я увезти на материк. В последние недели я намыл грамма три золота. Отделил от мелких золотых песчинок, похожих на табак, все примеси. Завернул в специальный пакетик, как это обычно делают старатели, и убрал в тумбочку. Я уже раз был на материке в 1956 году, когда семья наша ездила в отпуск. Мышкин, а особенно деревенская жизнь, по сравнению с колымской мне показалась очень скучной и бедной. Вот я и хотел внести в нее яркие северные краски, появившись с диковинным рогом и золотишком. Но родители, конечно, разгадали мою нехитрую затею.
За день до отъезда я перерыл всю тумбочку, но заветного пакетика уже не нашел. «Ты хочешь, чтобы нас посадили? — выговаривала мне мать. — Золото ищешь? На помойке твое золото!» Я чуть не заплакал. Страх, с которым относились взрослые люди к этому металлу, мне был еще малопонятен.
ПУЩАЙ ИГРАЮТ!
Мальчишки на прииске мыли золото, подражая взрослым. Обычно отдавали его родителям или своим знакомым. Те жили в общежитии горняков или бараке, как попросту называли его на прииске. Бывшие заключенные там часто угощали нас шоколадками и конфетами. В золотой кассе — домике, обнесенном колючей проволокой, где принимали металл от старателей, с несовершеннолетними дел не имели. Да и не сдавал никто так мало, по 3 — 5 граммов. Ведь нередко старатель намывал за неделю и сто граммов. Это, как я хорошо запомнил, аптечный пузырек на 10 миллилитров. В разных местах Колымы в зависимости от способов добычи золото оценивалось государством по-разному. На прииске имени Покрышкина до реформы 1961 года его принимали по 8 руб. 80 коп. за грамм. А после реформы грамм стал стоить 55 копеек. Сто граммов — 55 рублей. Это по тем временам одна из самых низких зарплат на прииске. Столько получал какой-нибудь сторож или дневальный в бараке.
Особенно заманчивым запомнилось мне оно на промывочных приборах. То есть у шахт, на местах государственной механизированной добычи. Промприборы эти, как рассказывали взрослые, привозили на прииск на автомобилях «Татра». Дороги там держались только зимой. Чтобы привезти один промприбор, надо десять автомашин. Обратно их везти уже не было смысла — слишком дорого. Так и ржавеют конструкции этого оборудования в распадках, на берегах рек, как памятники золотодобытчикам.
После промывки галька транспортером сбрасывалась в отвал, а мелкий грунт с водой попадал в длинный желоб, где золото и застревало на деревянных решетках и резиновых ковриках. В начале желоба — самое крупное. Его снимали лотком сразу после окончания смены. А остальное, где мелкий золотой песок трудно отделяется от примесей, перерабатывали позднее особым способом.
После съемки, когда промприбор затихал, мальчишки подкрадывались к желобу. Мокрый от проточной воды, он весь блестел от золотых крупиц. Не помню случая, чтобы кто-то из взрослых отогнал нас от промприбора. Разве жалко для мальчишки грамм-другой золота? Пущай играет!
СТРАХ В ДОМЕ
С детства я видел золото в доме. Отец, случалось, приносил с промприбора всю съемку за смену. С тех первых метров желоба, которые положено было промывать сразу же. Он разворачивал носовой платок, показывал: ноздреватые, тусклые пластинки, сростыши, скипочки золота. В платке могло быть и четыреста, и пятьсот граммов. Он приносил его в обед и оставлял на полке до конца рабочего дня. Вечером сдавал. Я иногда оставался один дома. И мне становилось как-то не по себе и даже жутко от такого количества золота. А вдруг оно исчезнет или не поверят отцу, скажут, что он сколько-то взял себе? На шкафу одно время лежали детонаторы. Строго-настрого мне было запрещено трогать их. Не одна устрашающая история была рассказана про взрывников, оставшихся по неосторожности то без рук, то без глаз. Но только отец за порог — я уже сижу у заветной коробочки, перебираю детонаторы, как игрушки. А вот к носовому платку с золотом я даже подойти боялся, настолько сильным был страх. Останешься без родителей — посадят. Большой срок, расстрел! Все это с детства было вбито в голову. Чувствовал, что взрослые не обманывают, как с детонаторами. Они сами боятся золота.
ПРЕМИЯ — ПАЧКА МАХОРКИ
Существовал срок, после которого намытый металл нельзя было держать при себе. Если только заметят, что моешь, а не сдаешь, заинтересуются. Вызовут на беседу. И Боже упаси вывезти на материк! Люди, прошедшие лагеря, особенно севшие, как они говорили, «ни за что», считали грехом засадить себя за колючую проволоку из-за золота.
Я слышал рассказ о том, как один начальник прииска в войну попытался увезти на материк больше трех килограммов золота. Его расстреляли. Рассказывали о налете на золотую кассу. Но беглецы-налетчики только разоружили стрелка. Им нужен был карабин, а не самородки. В послевоенные годы в лагерях, как рассказывали бывшие заключенные, тому, кто найдет большой самородок, полагалась премия — пачка махорки! Эта премия могла стать и ценой человеческой жизни. Самородок отнимут, хоть стрелок, хоть блатной, а человека, если откроет рот, убьют. Однажды ранней весной, выйдя из дома, я увидел, как дневальный со своим другом роются в завалинке барака, выгребают опилки. И ругаются, что какой-то Ибрагим «подкнокал», как они зарывали здесь золото.
Осенью, как выяснилось, осталось у дневального граммов 15 золота, и он, чтобы не хранить его при себе, зарыл бумажный пакетик в завалинку. Весной, думал, намоет еще и сдаст одной грудкой. Или действительно Ибрагим подкнокал, или раструшилось в опилках. Вот так же прятали и теряли этот металл в лагерях. Поэтому все места бывших лагерей, опилочная засыпка подполья, труха бревен и штукатурка на прииске были промыты. И мелкого золотого песка, и самородков там было найдено немало.
САМОРОДОК
С КУРИНОЕ ЯЙЦО
Во время летних отпусков золото на прииске для приработка мыли многие. Однажды отец на месте старых выработок нашел самородок в 348 граммов. Это был изуродованный ноздрями и черными вкраплениями кварца кусок металла величиной примерно с куриное яйцо. Достался он отцу случайно. Ручей после дождей подмыл берег, и на свежем, обнажившемся слое породы выклюнулся самородок. Отец едва успел схватить его, как этот слой подался и тоже рухнул в мутную, бурлящую воду.
Но к радости сразу же примешалось немало хлопот и огорчений. В золотой кассе скинули значительную часть веса на примеси. Потом приехали из Усть-Неры специально посланные люди сфотографировать редкую находку. И стали допытываться: похоже, что у самородка с одного бока свежий излом. Не отломил ли, не спрятал ли, с удивлением пересказывал он дома ту беседу.
Как обращаться с золотом, он был научен еще до войны, когда из Рыбинска увезли его на Колыму и, перезимовав первую лагерную зиму, унесшую на тот свет большинство товарищей по этапу, сидел он весной у костерка. На костерке в банке шипело, сушилось золото — вся съемка за смену. Вокруг — заключенные и стрелок с винтовкой. Один из сотоварищей ему покурить оставил, и отец перешагнул к дымящемуся чинарику через костерок. Стрелок вскочил, щелкнул затвором: «Стой! Стрелять буду! Не видишь — золото!» — повел стволом вниз, к банке.
«Ты что? Он же полное право стрелять имел!» — выговаривал отцу его сотоварищ по несчастью. Еще хорошо, что стрелок-то такой попался! Хороший мужик. А то бы…»
СОЖГЛИ И ПРОМЫЛИ ВСЕ ВЕЩИ
Там, на Колыме, практиковалась даже изощренная форма мести. Собирается, допустим, твой враг или оскорбитель в отпуск на материк. Костюмчик себе бостоновый у Спиридонихи сшил, накупил подарков родне, новые чемоданы от них ломятся. А ты идешь и доносишь куда надо, что он, такой-сякой, везет с собой золотишко… Именно так кто-то из недоброжелателей отомстил начальнику стройцеха. Как только он выбрался из запретной пропусковой зоны, его задержали на вокзале. Обыскали, потом заставили раздеться догола. Отобрали все чемоданы с вещами и сожгли. А пепел промыли в лотке. «Пока это делали, — вспоминал отпускник, — я стоял сам не свой. Думал: а вдруг подсунули куда-нибудь грамм или два? Или случайно «значок» (то есть маленькая блестка или крупинка) в каком-нибудь кармане затерялась?»
Но золота в пепле не оказалось. Перед отпускником извинились и по описи выплатили ему все деньги за сож-
женные вещи по государственным ценам. А вещи-то хорошие в те годы были редкостью. В этом и заключалась месть.
МЕНЯЛИ НА ПАЙКУ
И НА МЫЛО
Бывшие заключенные часто вспоминали, как в военное время на приисках было приказано всем, независимо от того, вольный ты или нет, сдавать сверхурочное золото. Кем бы ты ни работал — сдай столько-то граммов. Если не можешь добыть в рабочее время, иди мой после работы, а свое государству отдай. Что-то вроде советских субботников по спасению урожая. Ведь за золото на базы Дальстроя шли американские консервы, белая мука и другие товары.
Но пойдет ли мыть эти десять или пятнадцать граммов какой-нибудь конторский служащий, когда их легко можно выменять у заключенных? Или у охраны. Повар лагерный тоже не пойдет. Ему за миску-другую каши и баланды всегда принесут. Ведь где взял — неважно. Только сдай — план горит! Так и ходило золото за своеобразную лагерную валюту. При себе носить презренный металл было рискованно. Вот и прятали в щели или тайнички. Например, сучок вынул в стене барака и положил. И немало, видимо, прятали, раз оно нагусто оседало под полом бывших лагерных строений. Даже землю, где они стояли, потом промывали старатели, те же самые люди, что когда-то жили в них за колючей проволокой.
Особенно много золота должно скопиться на месте бывшей лагерной столовой, где за этот металл можно было получить лишнюю пайку. А точнее говоря, в раздаточной, из окошка которой повар раздавал пищу и где прятал свое золото. Однажды ночью при свете фонариков, чтобы не набежали конкуренты, двое старателей в разрушенной лагерной столовой, в уголке, где была раздаточная, намыли граммов сто. Работа была легкой. Закуток этот в развалинах прохожие использовали вместо уборной. Это помещение небольшое было очищено от кала и ровно выбрано вглубь на штык-другой лопатой.
Узнав об этом в бараке, пришел и я сюда утром со своим маленьким лоточком и лишь у гнилого бревна стены наскреб немного перегнивших опилок. Только всплыли сверху щепки и осела глина штукатурки, я увидел его — плотный, без примесей, с боб величиной самородок. Граммов на 25. Может, какой-нибудь заключенный выменял на него пайку-другую хлеба?
Еще лишь раз в жизни мне пришлось столкнуться с таким натуральным обменом. Уже в Мышкине на исходе перестройки. Тогда товаров не хватало. Однажды местное райпо закупило на юге семечки, а потом отправило их за границу. В обмен получили импортные вещи. В другой раз в мышкинском универмаге залежались обручальные кольца. Пробы не ахти какой. Продавщица сама мне рассказывала, как начистили их суконочкой, чтобы сияли поярче, и обменяли в соседней области на мыло. Тогда одно время в районе с моющими средствами было очень туго. Механизаторам да дояркам мыло нужнее было, чем золото. Этот случай по-своему и напомнил мне обмен благородного металла на продукты в лагерной столовой.
Николай СМИРНОВ,
Мышкин.
На снимках: 1) Автор очерка с младшим братом Анатолием у колымского барака. Прииск имени Покрышкина. 1957 год. 2) Бывшие заключенные Димка, Гришка и Федя, как значится на обороте фотографии, собираются домой, на материк. Прииск «Богатырь». 1954 год. 3) Колымские старатели у общежитского барака, в завалинку которого прятали золото. Прииск имени Покрышкина. 1957 год.
Фото из архива автора.







