РАСКОПКИ В ВЯТСКОМ Первое упоминание о селе Вятском относится еще к XVI веку, но эта дата может быть опровергнута, если в результате археологических раскопок подтвердится более раннее происхождение первого поселения, возникшего на этом месте. По одной из версий, село было населено племенами вятичей, по другой — сюда прибыли переселенцы с Вятки, которые облюбовали это место для поселения. На сегодня на территории села Вятского московскими археологами было заложено пять шурфов.

РАСКОПКИ В ВЯТСКОМ

Первое упоминание о селе Вятском относится еще к XVI веку, но эта дата может быть опровергнута, если в результате археологических раскопок подтвердится более раннее происхождение первого поселения, возникшего на этом месте. По одной из версий, село было населено племенами вятичей, по другой — сюда прибыли переселенцы с Вятки, которые облюбовали это место для поселения. На сегодня на территории села Вятского московскими археологами было заложено пять шурфов. В двух из них наблюдается довольно большой культурный слой, что говорит о древности первого поселения, которое могло существовать на этом месте еще задолго до возникновения самого села. В одном из шурфов видны три слоя углей, что может свидетельствовать о трех пожарах, случившихся в селе в разное время. Один из них мог произойти во время правления великого князя Василия Темного в ответ на нападение вятчан на ярославского князя после поражения Василия Косого, последовавшего в 1436 году.

События развивались с зимы 1435 года, когда великий князь Василий Ва-сильевич Темный оспаривал московское княжение с галичским князем Василием Юрьевичем Косым. Из архангельской летописи следует, что Василий Косой переехал реку Волгу вместе со своими союзниками-вятчанами в числе 400 человек, которых отправил на кораблях к  городу Ярославлю. Василий Темный ожидал от своего соперника больших судовых сил. Для этого он велел ярославскому князю Александру Федоровичу Брюхатому вместе с угличанами и ярославцами встать лагерем в устье реки Которосли и ожидать противника со стороны города Костромы. Вятчане же не доехали до Ярославля 15 верст и остановились в устье реки Туношонки, а корабли оставили в самой реке. Потом они направились к Ярославлю, для того  чтобы встретиться там с полками галичского князя Василия Юрьевича Косого, который шел туда же со своим войском со стороны Нерехты. По дороге они встретили воинов, бежавших с поля битвы, и повернули обратно. Они прошли вдоль реки Которосли к ее устью и на заре следующего дня подступили к лагерю ярославского князя. Их нападение было столь внезапным, что воины не успели даже вооружиться. В результате небольшого сражения Александр Федорович Брюхатый, князь ярославский, и его княгиня были взяты в плен и отправлены на Вятку, о чем позднее узнал Василий Васильевич Темный.

Не о вятчанах ли из села Вятского идет речь? Ведь совсем недалеко отсюда проходит граница с Костромской областью, да и само Вятское раньше входило в состав Костромских владений, о чем нам рассказывала директор вятского Музея русской предприимчивости, член Ярославского историко-родословного общества Нина Юрьевна Мальцева.

Василий Косой был галичским князем и владел городом Галичем, который находится в Костромской губернии. Не исключено, что он мог нанимать воинов из вятчан, живущих в этой местности, но для подтверждения этого  исторического события нужны новые доказательства.

Кроме следов пожарищ в селе Вятском в извлеченном из раскопок грунте были обнаружены фрагменты глиняной керамики серого цвета. Если подтвердится, что это фрагменты от посуды, которая изготавливалась здесь еще в глубокой древности, то можно будет пересматривать дату происхождения села. Что ж, теперь дело остается за экспертами.

Сергей КРЫЛОВ.

На снимке: Воскресенская церковь (1750 г.), вблизи которой  проводятся археологические раскопки.

Фото Виктора ОРЛОВА.

ВОСПОМИНАНИЯ О ЛЕТНЕМ ОТДЫХЕ В ДЕРЕВНЕ

В череде часов, дней, лет постепенно уходят из нашей памяти события, впечатления, чувства, уходят образы родных, дорогих и близких людей, поэтому у меня возникло желание для начала сохранить воспоминания о летнем отдыхе в деревне, изложив их в виде небольшого рассказа.

… Закрываю глаза и вижу свет керосиновых ламп в окнах деревенских домов, и бесконечное колхозное стадо, шедшее вечером через деревню, и пасущихся на выгоне лошадей, и оригинальную водяную мельницу, и колесные пароходы, ходившие по Волге. Слышу, как вечером после работы играла в деревне гармонь, слышу песни местной молодежи, крики играющей деревенской детворы. Какой же скромной, но какой честной была жизнь в тогдашней деревне!

Я еще застал небольшие деревеньки в десять и меньше домов, уютные и чистые, с вековыми березами и липами, посаженными рядом с домами в давние времена. Нет, уже давно нет этих деревень, и только густой березняк, выросший здесь за последние сорок лет, стоит на их месте зеленым памятником.

Сейчас, проезжая по прекрасной дороге, проложенной на месте гиблых мест, где раньше всегда вязли не только грузовые машины, но даже и гусеничные трактора, я вижу не ухоженные, как раньше, поля, а землю, зарастающую годами не кошеной травой и лесом, вижу разрушенные скотные дворы, вижу прекрасные дома новых русских и спрашиваю: куда ты, Россия, идешь, что ждет тебя? И становится страшно за ее будущее, в котором нам уже не придется жить, но будут жить наши потомки.

А тогда, уже очень давно, у нас было спокойное и беззаботное житье на даче, заключающееся в повседневном общении с природой, и мы использовали на сто процентов весь этот комплекс предоставляемых летними каникулами свобод. Любая поездка в город была для нас временем, потраченным зря, так как часто в это время в деревне случалось что-нибудь ужасно интересное: то проезжали табором кочующие цыгане, то при разливе реки от дождей громадная щука попадала в береговую речную яму и ее оттуда только через два дня  вылавливали, то у пасущейся на выгоне лошади появлялся хорошенький жеребеночек — и все это без нас! Как так можно!

На дачу мы в те времена ездили на пароходе — другого вида транспорта тогда просто не было. Это само по себе уже было интересно: Волга, пароходы, караваны барж, плоты, живописные берега…

К каждому периоду летнего времени у нас были приурочены определенные занятия. Так, в начале июня мы ходили любимым маршрутом, который давал нам не только радость общения с природой, но и между делом обеспечивал «подножным кормом».

Назывался он «поход в березки», находившиеся совсем недалеко от дома, где рано появлялись грибы и зрела на кочках, пусть и в небольших количествах, душистая лесная земляника.

В это же время мы ходили в устье реки Колокши за щавелем, в изобилии росшим на заливных лугах, из которого варили щи и, самое главное, пекли в русской печи очень вкусные пироги. Кроме щавеля там тогда встречалось еще одно съедобное и нужное в начале лета растение — дикий лук, который мы за неимением настоящего лука, выраставшего несколько позднее, употребляли в пищу. До сих пор чувствую во рту совсем не горький вкус этого скромного растения.

В начале июля мы начинали ходить в лес  подальше, в так называемый березняк, где можно было набрать и земляники, и черники, с которой у нас, как и со щавелем, любили печь вкуснейшие пироги, и, конечно, грибов для повседневной жарехи или грибного супа. Этот участок леса занимал небольшую территорию большого леса и являлся составной его частью, но нам даже в детском возрасте разрешалось ходить туда, даже часто без сопровождения взрослых. Дело в том, что заблудиться в этом лесу было невозможно — он был ограничен хорошо «читаемыми» ориентирами: светлым моховым болотом, тропинкой и вырубкой.

Вылазки в этот лесок мы считали как бы репетицией перед августовскими и сентябрьскими походами в дальние леса —  километров за пять, а то и больше от нашей деревни, в красивые леса, где среди громадных берез в зарослях лесных трав и созревшей костяники росли в неимоверных количествах  белые грибы.

Разумеется, живя рядом с Волгой и небольшой рекой Колокшей, мы много времени проводили на реке: или купались в двух расположенных рядом с деревней омутах, или шли купаться на Волгу, туда же мы ходили ловить рыбу. Иногда  ездили на рыбалку на лодке, а иногда ловили с пристани. И, надо сказать, налавливали довольно много, и поэтому рыбный стол у нас был если не разнообразным, то обильным.

Еженедельно нам приходилось ходить в магазин за хлебом в село Спас, расположенное в трех километрах от нашей деревни. Ходить приходилось в любую погоду, а если учесть то бездорожье, которое было тогда, то эти три километра стоили очень многого. Однако это было тоже своего рода путешествие, где можно было увидеть достаточно много интересного. Так, ожидая, пока наши родители закупят  продукты, мы порой заходили в церковь постройки начала XIX века, тогда уже закрытую и использовавшуюся как зерносклад. Помню прекрасные росписи и полный воздуха и простора внутренний вид храма, и так жалко, что полюбоваться всем этим великолепием мы уже не можем.

Еще были у нас редкие и поэтому интересные поездки на пароходе в поселок Песочное, расположенный вниз по Волге в пяти километрах. Там нас, детей, привлекала расположенная на берегу Волги рядом с пристанью обширная свалка местной фарфоровой фабрики, где можно было найти порой слегка побитый чайник или бокал, а крышки от чайников мы уже и не брали. Еще одной достопримечательностью Песочного был замечательный хлеб. Особенно был вкусен белый хлеб, выпекаемый в местной пекарне в виде больших буханок, — вкуснее этого хлеба я нигде не встречал. Да и сама поездка на пароходе была тоже своего рода небольшой экскурсией: берега, деревни, а там, ниже по течению, новые места, где так хотелось побывать!

Незаметно день за днем проходило наше лето, потом наступал конец августа и деревня пустела: уезжали наши друзья, деревенские ребята были заняты уборкой картофеля, и становилось грустно, оттого что лето кончилось. Разумеется, пока были в лесах грибы, мы каждый выходной приезжали в деревню вечером в субботу, в те времена был только один выходной. Поскольку темнело уже рано, то по вечерам мы разговаривали и пили чай из самовара при свете керосиновой лампы. Перед сном мы почти всегда выходили на улицу и всегда поражались россыпям осенних звезд — таких звезд мы уже никогда не увидим: свет ртутных фонарей, ныне горящих в городах и деревнях, навсегда лишил нас этого замечательного зрелища.

Наконец, в начале октября наши поездки в деревню прекращались, и начинался долгий период ожидания нового лета. Осень мы, конечно, не любили: в городе в это время года много на свежем воздухе не поиграешь — грязь, дожди. Но зиму мы любили: лыжи, коньки были еже-дневным нашим занятием, а еще мы любили кататься на санках с горы, расположенной на окраине города, тогда застроенной небольшими частными домами. Зима проходила для нас совершенно незаметно: сначала радость первого снега, потом Новый год и каникулы, затем прекрасная морозная погода в январе и феврале — и вот он, март, с ярким солнцем и первыми капелями! А в начале апреля уже начинали ходить по Волге пароходы, и мы ездили в выходные дни на дачу, где еще была настоящая зима и везде лежал снег. А потом, в середине апреля, как всегда, прилетали с юга теплые ветра и снег быстро таял, показывалась земля, от которой на солнце шел пар, река разливалась и шумела, лес оживал. И скоро, уже очень скоро наступал зеленый май с первым криком кукушки, лиловыми цветками хохлаток, белым цветом черемух, золотым от одуванчиков лугом. И все — до свидания, школа, до осени!

Владимир МАКАРОВ.

И СЕРДЦА ДОБРОГО ЧЕРТЫ

КОНСТАНТИН БАТЮШКОВ И ЯРОСЛАВСКАЯ ЗЕМЛЯ

Перечитывая в очередной раз Константина Батюшкова, я натолкнулся на его стихотворение «Стихи

г. Семеновой», под которыми значится «6 сентября 1809 год, Ярославль».

Этот факт заинтересовал меня. Известно, что Батюшков родился в Вологде, там же и умер. В примечании к данному стихотворению написано, что дата, поставленная под ним, не соответствует действительности, так как Батюшков в это время не был в Ярославле. Однако мать поэта, урожденная Александра Григорьевна Бердяева, имела в составе своего значительного приданого 560 душ крепостных крестьян в Вологодской и Ярославской губерниях.

Замечен и еще один ярославский след в биографии Батюшкова. В 1817 году на 64-м году жизни умирает его отец — Николай Львович, у которого от второго брака остаются круглыми сиротами дети — сводные брат и сестра Помпей и Юлия. Константин Батюшков озаботился судьбой 10-летней девочки и поместил ее в пансион мадам Берте, находившийся в Ярославле.

Помпей Батюшков не забыл благодеяний сводного брата — в 1880 году он развивает бурную деятельность по сбору писем Константина Батюшкова и документов о нем. В 1885 — 1887 годах благодаря его стараниям было выпущено трехтомное собрание сочинений поэта.

И еще один ярославский штрих — в 1829 году в селе Никольском Ярославской губернии от душевного расстройства умирает сестра Константина Батюшкова  Александра. Именно ей после смерти отца пишет поэт письмо: «… детей мы не оставим, не правда ли? Поможет сам Бог, и что-нибудь для них сделаем. Речь идет о Помпее и Юлии. Я возьму маленького, а ты — сестрицу».

В общем, несмотря на то что история не сохранила упоминаний о пребывании Батюшкова в Ярославле, можно смело предположить: поэт был в нашем городе либо в его ок-рестностях. А значит, дата под «Стихами г. Семеновой» если и не соответствует действительности, то все-таки имеет ярославские корни.

Анатолий ХОМЯКОВ.

P. S. В дополнение приведем то самое стихотворение, о котором размышляет наш автор. Кстати сказать, госпожа Е. С. Семенова (1786 — 1849 гг.) — выдающаяся русская актриса, исполнявшая роли героинь в трагедиях В. А. Озерова. К тому же она еще и писала стихи, на что указывает Батюшков в своем стихотворении  «О дарование, одно с другим венчанно!».

СТИХИ г. СЕМЕНОВОЙ

«В прекрасном теле прекраснейшая душа».

Тасс. V песнь «Освобожденного Иерусалима».

Я видел красоту, достойную

венца,

Дочь добродетельну, печальну

 Антигону,

Опору слабую несчастного

слепца;

Я видел, я внимал ее

сердечну стону —

И в рубище простом почтенной

 нищеты

Узнал богиню красоты.

Я видел, я познал ее в Моине

страстной,

Средь сонма древних бард,

средь копий и мечей,

Ее глас сладостный достиг

души моей,

Ее взор пламенный, всегда с душой

 согласный,

Я видел — и познал небесные черты

Богини красоты.

О дарование, одно с другим

венчанно!

Я видел Ксению, стенящу

предо мной:

Любвь и строгий долг владеют

 вдруг княжной,

Боренье всех страстей

в ней к ужасу слиянно,

Я видел, чувствовал душевной

полнотой

И счастлив сей мечтой!

Я видел и хвалить не смел

в восторге страстном,

Но ныне, истиной священной

вдохновен,

Скажу: красот собор в ней явно

 съединен —

Душа небесная во образе

прекрасном

И сердца доброго все редкие

черты

Без коих ничего и прелесть красоты.

6 сентября 1809 год, Ярославль.

На снимке: портрет Константина Батюшкова.

ЧИТАЙТЕ БОЛЬШЕ ДЕТЯМ ВСЛУХ

У семьи Петровых из поселка Юркино Борисоглебского района дома нет телевизора — случай по временам нынешним небывалый. Не имеют они его не потому, что нет возможности купить это чудо цивилизации, а потому, что не желают его иметь принципиально, считая не только не полезным, но и вредным, в частности, для ребенка.

По той же причине не имеют они и компьютера. Если он необходим на работе, то там и должен находиться. Когда их домашний компьютер вышел из строя, ремонтировать его не стали и благополучно с ним расстались. Одна из причин, по которой Петровы столь категоричны к вышеназванной технике, — эти вещи, глубоко вошедшие в повседневную жизнь, буквально съедают и без того находящееся в дефиците свободное время человека. Петровы против зависимости — телевизионной, компьютерной, информационной. Они сторонники живого общения в семье, с друзьями. Полезным способом проведения семейного досуга они считают чтение вслух.

Первоначально это делалось для развития ребенка, впоследствии стало семейной традицией, частью царящей в их доме атмосферы уважительного отношения к книге, к чтению. В семье Петровых культ книги, но не в смысле количества книжных томов. Их домашняя библиотека невелика, в ее основе лежат книги для детей.

Петровы — постоянные читатели поселковой и районной библиотек. Ходить в библиотеку с ребенком они стали, когда тому исполнилось два года. Когда мальчугану стукнуло пять лет, отец уже читал ему Бианки, Сладкова, Жидкова, книги о животных и птицах. В шесть лет вместе прочитали «Робинзона Крузо», надолго ставшего любимой книгой, которую не раз перечитывали всей семьей. Когда сыну исполнилось 7 лет, вся семья пережила бурное увлечение мифами Древней Греции в изложении для детей, книгами о войне. Мальчишка уже в таком раннем возрасте знал очень многое из отечественной военной истории: о значимых для России битвах, прославленных полководцах, военной технике разных времен. Конечно, многое приходилось объяснять, жадная детская любознательность  требовала все новых и новых открытий. А потом начался период увлечения историческими романами, в основном опять же из отечественной истории. Книг по этой тематике в библиотеках оказалось достаточно, и чуть ли не все они были прочитаны. А потом — фантастика, приключенческая литература: Жюль Верн, Стивенсон, Сеттон-Томпсон. То ли Петровы-старшие в своем детстве мало читали таких книг, то ли мир приключений снова увлек их, однако книги этой серии читали вслух с большим упоением.

Летом времени для чтения у сельского жителя немного, но уж зато зимой все вечера Петровы отдают книгам. Даже читая ребенку так называемые взрослые книги, родители знают, что они не останутся незамеченными мальчиком. Подрастет и вернется к ним вновь. Главное — именно сейчас заложить в ребенке любовь к чтению книг, к художественному слову. Петров-младший уже пробует сочинять рассказы, небольшие стихотворения и иллюстрирует их своими рисунками.

Виктория НЕСТЕРЕНКО, Борисоглебский район.

Фото автора. 

Я — НЕ ЛАКЕЙ, Я — ВОИН ТВОЙ, ГОСПОДЬ!

1 октября исполнилось 60 лет поэту, члену Союза российских писателей Василию Галюдкину. Его стихи неоднократно появлялись на страницах «Уединенного пошехонца». Предлагаем вам стихи поэта из его последней книги «Погорюй-Воробьиное»:

РУССКИЙ ПУТЬ

С перерывами,

медленно ходят

трамваи,

Наш общественный

транспорт — терзанье людей!

Серый облик

российской

чиновничьей стаи

Вызывает одно

отвращение к ней.

Наша власть занята

улучшением жизни

Криминальной бригады

бесстыдных господ.

Я сроднился с голодной,

холодной Отчизной.

Я сроднился с тобой,

обнищавший народ.

Пусть хрустят мои ребра

в дорожной толкучке,

Где от муки сжимается

тощая грудь.

Мой народ, твою боль

я волью в авторучку:

Путь поэтов России —

страдальческий путь.

.  . .

Ликует дождь, гремят

раскаты грома!

Чтоб отдохнуть

от буйствующих гроз,

Сняв кепку, я вошел

в купе вагона,

Глотнул вина, услышав

стук колес.

За что на нас природа

рассердилась?

Шипит, как змей, грозя

простудой, дождь!

Глотки вина —

бесхитростная милость —

Согрели сердце

и сдержали дрожь.

Бесись, гроза!

Под крышею железной

Трудись, мое перо,

стихи творя!

У всех поэтов Царь —

Отец Небесный,

Господь — у нас другого

нет Царя!

Владеет он дождями,

снегом, жаром,

И творческим полетом,

и душой!

Не я распоряжаюсь

своим даром:

Небесный Царь один

владеет мной!

.  . .

Я умираю медленно,

мучительно.

Я на крупе недолго

протяну.

В моей груди нет зла

к моей обители.

Я не люблю режим.

Люблю страну.

Душа моя стремится

к рощам, к речкам,

К монастырям,

к приходам рвется

плоть!

Я выбрал не харчи.

Я выбрал вечность.

Я — не лакей, я — воин

твой, Господь.

ОДИНОЧЕСТВО

Членство мне

предлагали различные партии.

От мирской суеты

уберег меня Бог!

Я теперь реже с вами

общаюсь, собратья,

Чтоб звучал в тишине

мой трагический слог.

О немытой России

поведал мне

Лермонтов.

Бич пастушеский

Пушкин стадам

завещал.

В дни великих торжеств

утешался я вермутом,

Равнодушно смотрел

на парад и на бал.

Я в себя уходил. Я берег

свое творчество.

И родных, и друзей

потерял я давно.

Моя лирика — плод моего

одиночества.

Одиночество —

творчество, пепел, вино.

.  . .

В каждом человеке

Есть хорошее.

В каждом человеке

Есть горчинка.

Не бывает гладенькой

Горошинка,

На боку горошинки —

Горбинка.

Я люблю равнину

С бугорком.

Я люблю рябину

С мотыльком.

Зеркало воды

С зеленью

Звезды!

.  . .

Где же мой дом

с мезонином,

Тронувший душу во сне,

С горницей тихой,

с камином,

С нежным цветком

на окне,

Женщины длинное

платье,

Кленов аллея, рояль,

Добрые сестры и братья,

Солнцем согретая даль?

Нет ничего! Лишь

усталость.

Серый бетон. Черный

дым.

Все, что мне в жизни

досталось,

Я не желаю другим!

.  . .

Пойдешь направо —

и ларек.

Пойдешь налево —

и аптека.

Чуть дальше — бар

и погребок.

Чуть ближе — водки

крепкой реки.

Идешь, идешь — и шприц,

и травка,

И спирт, буфет, палатка,

лавка,

Бальзам, настойка,

тоник, ром,

Барак наркологов,

дурдом!

Ступаешь прямо —

винный трюм.

Назад вернешься —

пива кружка.

Моя страна, как много

дум!

Моя страна, крепись,

старушка!

.  . .

Овраги, мусор, ржавые

болота,

И дождь, и снег, и ветер,

и вражда.

Напрасно я надеялся

на что-то:

Здесь я счастливым

не был никогда.

Мой жалкий прах охватят

комья глины.

Сожмет мою гробницу

корка льда.

Господь, еще мне дай

кусты рябины

И небо, где горит моя

звезда!

.  . .

Отчего мне нравятся

обрывы

И над почвой скользкой

и крутой

В бездну окунувшиеся

ивы,

Птицы над извилистой

рекой?

Это жизнь моя была

такой:

Неудобной, с первых лет

неровной,

Как обрыв с ветвями над

рекой,

Гордой, горькой,

Грустной, русской,

 кровной.

.  . .

Над моей голубой рекою

Только черные тучи!

Вода

Никогда не была

голубою,

Голубой ей не быть

никогда!

Тут и ветер осенний

как выстрел,

И патроны, и каски

на дне,

И опавшие красные

листья

Захлебнулись в угрюмой

волне…

И на том берегу

комья глины,

И блиндаж, и свинцовый

камыш,

И рябина!

Рябина, рябина,

Для чего на краю

ты стоишь?..

.  . .

Там свищут ветра

над обрывом,

Где в пропасть ветвями

сползли

Плакучие льдистые ивы

И снежные комья

земли…

Какая продрогшая глина,

Метелью издерганный

куст!

Такая родная картина,

И сколько в ней мыслей

и чувств!

Все близкое:

русское-русское!

Уж если мороз —

так мороз.

Все близкое:

грустное-грустное,

Родное-родное

до слез…

.  . .

Сливы, сливы.

Сельская дорога.

Долгая дорога.

Сливы, сливы.

Сыт я и взволнован —

слава Богу.

Слава Богу — речка,

церковь, нивы.

Сливы — сладость,

косточки, орешки.

Церковь, речка, нивы,

вольный путь.

Русская поэзия

безгрешная,

Только ты одна мне

греешь грудь!

.  . .

Прикормил я стайку

сизарей,

Как они кружатся

над карнизом,

Как клюют кусочки

сухарей,

Божьи птицы — радость

моей жизни!

Что мне нужно?

Родины дыханье,

Крест часовни, кресло,

край стола.

Моей грешной глотке —

подаянье,

Творческой душе —

разверт крыла!

.  . .

Розовеющий клевер

на поле зеленом,

Перепелки, вороны,

синицы, стрижи.

Бесконечный покой:

я не слышал тут грома!

Монастырь

возрожденный

в безлюдной глуши.

Это Русь! Это почва,

с которой разрыва

В моей жизни не будет

до судного дня,

Жизнь пройдет — это тут,

под плакучею ивой,

В православный

суглинок положат меня.