Баня

В 1948 году военным трибуналом Ленинградской области «за антисоветскую деятельность» студентка первого курса Ярославского технологического института резиновой промышленности Евгения Халаимова была приговорена к высшей мере наказания, но в связи с отменой на этот момент в СССР смертной казни она была заменена 25 годами лишения свободы с отбыванием в лагерях особого режима. Начавшийся в стране после смерти Сталина процесс освобождения политических заключенных коснулся и нашей землячки.

В 1948 году военным трибуналом Ленинградской области «за антисоветскую деятельность» студентка первого курса Ярославского технологического института резиновой промышленности Евгения Халаимова была приговорена к высшей мере наказания, но в связи с отменой на этот момент в СССР смертной казни она была заменена 25 годами лишения свободы с отбыванием в лагерях особого режима. Начавшийся в стране после смерти Сталина процесс освобождения политических заключенных коснулся и нашей землячки. И вместо 25 лет она отбыла в лагере 8 лет, но до сих пор в мельчайших подробностях помнит жуткие и курьезные страницы былой лагерной жизни.

Евгения Михайловна Халаимова, ныне Пеункова, не только добрый, замечательный, не сломленный духом человек, но и прекрасный рассказчик. В прошлом году газета «Золотое кольцо» уже публиковала ее воспоминание о лагерном быте заключенных женщин «Барак с привидением».  Сегодня она представляет читателям документальный рассказ «Баня».

Валерий ГОРОБЧЕНКО,

член областной комиссии по восстановлению прав

реабилитированных жертв политических репрессий.

После пребывания на карантине нас, новоиспеченных зеков, наконец-то вывели из-за проволочного ограждения и расселили по баракам. Наталью Николаевну Цыглер (урожденную графиню Толстую, из яснополянских)  назначили заведующей лагерным банно-прачечным комбинатом. Ей было лет пятьдесят или чуть больше. Я познакомилась с ней в карантинном бараке. Наталья Николаевна близко сошлась с моей подругой Гертой Скворцовой, с которой мы сидели в ленинградской тюрьме и которая теперь отбывала наказание за «пособничество» финским захватчикам в годы Великой Отечественной войны. Я же по малолетству, как говорится, присутствовала сбоку припека.

У Натальи Николаевны был 5-летний срок отбывания в исправительно-трудовых лагерях. В войну она была «хозяйкой» в ставке маршала Рокоссовского. И тоже, кажется, имела какое-то высокое воинское звание, о чем лагерное начальство знало. Не поэтому ли при встрече с ней как-то сникало?

Банно-прачечный комбинат — это довольно большое бревенчатое строение, в котором с одной стороны была баня, а с другой стороны, выходящей к реке, примыкали прачечная и прожарка. В прачечной стирали в основном солдатское белье местного гарнизона, а в прожарке дезинфицировали наше. Санинструктор, еврейка Юлька Идоль (она почему-то уверяла, что сама из немок), выжившая в Майданеке, ревностно следила за тем, чтобы каждая снятая тряпка была прожарена, чтобы «живность» ни у кого не заводилась.

Свое белье нужно было связать в узел и оставить на центральной лавке. Когда зеки заходили в помывочную, четыре человека из инвалидной бригады сваливали вещи на носилки и уносили в прожарку, а дверь в помывочную запирали на засов, так что выйти в раздевалку было нельзя.

В помывочной  стояли две огромные бочки высотой до потолка с кранами внизу. Одна была наполнена горячей водой, другая —  холодной. Между ними на табурете сидела баба и «отпускала» порцию воды:  на брата по шайке, которые тоже были деревянными. Вдоль стен и посредине стояли лавки, на которые сесть не было и речи. Как правило, в помывочную запускалось человек 30 — 40.  И нужно было умудриться так поставить свою шайку, чтоб о тебя никто не терся и не плескался водой.

Помыть голову, самой вымыться горячей водой, да еще с мочалкой, хоть минуточку понежиться в теплой баньке — это ни с чем не сравнимое удовольствие! И на все это давалось только 40 минут. За это время прожаривалось наше барахло и приносилось в «одевалку». Там все сваливалось на широкую лавку, и каждый потом торопливо отыскивал свои пожитки. Вещи были горячие, от них неприятно несло, если сильнее сказать, крепко воняло. Я до сих пор помню этот мерзкий запах.

За дверью «одевалки» находился коридор с печкой. Одна дверь из коридора вела на улицу, вторая — в комнату Натальи Николаевны. Это было чудо! Только один человек в лагере жил не в бараке, а в своей комнате. Комнатенка, конечно, была не ахти (2 на 2,5 м), но она была отдельной, в ней были окно,  дверь и теплая стенка

от отапливающей печки. Вдоль этой стенки стоял топчан, рядом с ним тумбочка, а напротив, под окном, столик и две табуретки. Наталья Николаевна самолично побелила печную стенку и вместо ковра повесила на нее половину клетчатой простыни. (У немцев было клетчатое постельное белье). Так вот такую простыню она разрезала вдоль и повесила. Получилось очень красиво!

Окно было завешено шторкой из отбеленной производственной марли, украшенной разными мережками в несколько рядов. Из той же марли была скатерка на столе. А через какое-то время комнату украсил оранжевый абажур. Да-да, большой оранжевый с крупными цветами и бахромой абажур. Такие абажуры в послевоенное время долго были в моде. Эта висящая в каморке красота потрясала вольнонаемную братию лагеря. Каждый дежурный старался обязательно заглянуть к заведующей баней и поглазеть на оранжевое произведение искусства.

А секрет появления абажура был прост. Наталья Николаевна сделала его сама. Она попросила кого-то из механического цеха фабрики по пошивке солдатского обмундирования изготовить ей проволочный каркас. Ну а дальше все было просто: из дома ей прислали бахрому и краски. Марлю принесли девчата с фабрики. А вскоре в лагере появились и заказчики.

Первым был начальник лагеря по прозвищу Галушка. Не помню его фамилию. Этакий маленький толстый капитан. Фигура, скажем прямо, в лагере незаметная и к тому же еще и не вредная. В лагерях он работал давно, но в таких, как наш мордовский лагерь особого назначения, где отбывали сроки наказания одни «политические» женщины, очутился  впервые.

Здесь никто не матерился, не дрался, даже люди, которые целыми бригадами за невыполнение нормы ночевали в карцере и получали по 400 граммов хлеба и одноразовую баланду, шли после работы в этот самый БУР (барак усиленного режима) тихим строем. И никаких тебе жалоб, никаких скандалов. Ему было даже как-то неловко перед этими женщинами. Он никогда не присутствовал на разводах, избегал лишних встреч со своими подопечными. Он тихо радовался свалившемуся наконец на него счастью.

Позже, когда по лагерю расставили указатели с маршрутами движения, а всех одели в казенную одежду с номерами, он вдруг вспомнил, как совсем недавно, в конце войны, он, сотрудник НКВД, освобождал из немецкого концлагеря советских людей. Он был коммунистом и всю сознательную жизнь работал в органах.

Его гордостью  была построенная в прошлом году баня. Он любил ее как свое родное детище и старался посещать ее каждую неделю. И большой находкой для начлагеря была заведующая баней. Он не помнил, кто позвонил ему из управления и посоветовал кандидатуру Натальи Николаевны. Он выполнил то ли совет, то ли распоряжение и не ошибся. Баба была сущий клад.

В «комбинате» был наведен отменный порядок. Она сама набрала сильных и исполнительных прачек (стиралось и гладилось все вручную), а из инвалидной бригады — банщиц. Все ее подчиненные получали большую пайку, и попасть к ней на работу было трудно. Она составила график посещения, о котором раньше никто и не догадывался. Для всех было свое время — «комбинат» работал как часы.

Было время и для начальника лагеря. Это были утренние часы. Часы, когда шла утренняя поверка. Баня была чистой, уже натопленной и пустой. Он приходил, раздевался и мылся. Наталья Николаевна тем временем уносила его грязное белье и приносила чистое, оставленное в прошлый раз. Чистое наглаженное белье и большую солдатскую простыню вместо полотенца.

Галушка блаженствовал. О такой жизни можно было только мечтать. Одевшись, он заходил к заведующей как бы попрощаться, и тут его ждал еще один сюрприз. В этой красивой крохотной комнатке на столе стояли красный с каким-то замысловатым золотым рисунком чайник и такая же большая чашка с блюдцем. В чайнике был свежезаваренный горячий чай. Каждый раз, немножечко смущаясь, Галушка садился к столику, пошарив по карманам, находил какую-то карамельку и с нею выпивал две чашки этого потрясающего чая. Потом свежий и довольный шел на свое рабочее место.

Примерно раз в месяц, когда у меня был выходной, мы с Гертой ходили в гости к Наталье Николаевне на чай. «Ребенку нужно отдохнуть от людей», — говорила Герта, имея в виду меня. Мы садились к столу на табуретки. Наталья Николаевна приносила  чистый кипяток, а не «каву» (на 300-литровый котел засыпали 10 пачек так называемого ячменного кофе), который подавался заключенным. А в красном чайнике заваривался самый настоящий крепкий чай. Им пахло на всю комнату. Пахло домом, пахло свободой. От этого запаха почему-то щипало глаза.

На столе появлялись две красные чашки с блюдцами для гостей и зеленая эмалированная кружка для хозяйки. Из тумбочки извлекалась жестяная коробочка с монпансье, и начиналось чаепитие.  Герта с Натальей Николаевной вели неспешную беседу, а я пила чай, слушая их. Разговоры были всегда интересными. Обе они много пережили, много повидали и много читали. Их можно было слушать часами, но чай кончался, кончались разговоры, и, поблагодарив хозяйку, мы уходили.

Через год Герту увезли на ЦЛТ (Центральный лазарет Темлага). «На чай» я больше не ходила. Но иногда, пользуясь знакомством, проскальзывала в баню вне графика, через «одевалку». И вот однажды, после ночной смены, вырвавшись с фабрики до развода, я побежала в баню, чтобы успеть вымыться до поверки. Дверь в раздевалку была закрыта изнутри. Я заглянула к Наталье Николаевне, но ее в комнате не оказалось. В «одевалке» пусто и тихо. Свет не горел, а на улице еще не совсем рассвело, а здесь был полумрак.

В большом помещении царила непривычная тишина. На средней скамейке белела стопка аккуратно сложенного белья. Видно, Наталья Николаевна оставила. А в углу у печки лежала какая-то черная груда. Что это было, меня не касается. Я быстренько разделась у самых дверей, надо было торопиться, и рванула дверь в помывочную. Дверь заскрипела, потом как-то заныла и открылась. «Бедная дверка, — подумала я. — Все пользуются, а помазать некому. Надо бы принести немножко масла с фабрики да помазать беднягу».

Здесь было еще темнее. Было тепло и пахло мокрым деревом. На средней лавке во всю ее длину лежали перевернутые шайки. Я уже взяла шайку и направилась к чанам с водой, когда рядом с ними увидела странную фигуру. Рядом с горячим чаном, на лавке между двух шаек сидела вся покрытая мыльной пеной толстая баба. В сложенных на коленях ручках она держала намыленную мочалку, а ноги держала в шайке с водой.

«Ни фига себе, — подумала я. — Вот устроилась! Наверное, из здешних работниц. Живут же люди!» «Доброе утро!» — поприветствовала я бабу. Она продолжала молчать. «Во, окаменела! Новенькая, что ли?» «Вам потереть спинку?» — вежливо осведомилась я, а баба как-то странно хрюкнула и отвернулась. Голова у бабы была лысой. «Наверное, нерусская, придурок какой-то. Не хочет, чтоб ей помогали, и не надо. Тут и так времени в обрез, самой бы успеть вымыться».

Я набрала воды и ушла под окно, подальше от противной старухи. Моя голову, слышала, как та плещется и окачивается, потом послышались мелкие торопливые шажки. Заныла дверь, и все стихло. Убежала баба. Убежать-то убежала, но эта встреча меня заинтересовала. Почему она не стала говорить со мной? Если работает у Натальи Николаевны, значит, русский-то понимает. И главное, я не видела на зоне таких толстых старух. Хотя что я видела?

Каждый месяц в лагерь приходил новый этап. А мы либо были на фабрике, либо отдыхали на нарах в бараке. Узнавали о тех, кто был интересен, случайно и от кого-то. А народу нагнали уже много.  Да Бог с ней, с этой бабой.

Быстренько вымывшись и одевшись, я выскочила в коридорчик и тут наткнулась на Наталью Николаевну. Она смотрела на меня удивленными, широко раскрытыми глазами, и казалось, не могла вымолвить ни слова. Я быстренько обняла ее, чмокнула в щечку и тут услышала, как у комендатуры ударили в рельсу. Поверка. Я бросилась на улицу, не забыв крикнуть «спасибо».

— Убью! — услышала я вслед разгневанный голос.

«Что с ней сегодня?» — подумала я, не придав случившемуся никакого значения.

Прошло несколько дней. Подошел наш банный день. Как всегда, мы с девчонками первыми рванули, чтоб занять местечко получше. На крыльце бани, у раскрытой двери с надписью «Выход», стояла Наталья Николаевна.

— Зайди на минутку, — позвала она меня. Она затащила меня в коридорчик и закрыла дверь.

— Вот что, радость моя, — сказала Наталья Николаевна грозно, — отныне и навсегда ты будешь ходить в баню только по графику со своей вонючей бригадой. Ты хочешь, чтоб я поселилась в бараке и таскалась на эту фабрику? Сгинь и на глаза мне не попадайся! Поняла?

Я была ошеломлена:

— Что случилось?

— Случилось? А ты не понимаешь, кого выгнала из бани?

— Нет. Хотя помню, это была какая-то толстая старуха, ни слова не понимающая по-русски. Но я была с ней вежлива, я не выгоняла ее.

— Дурочка сопливая! Старуха! Да это был начальник лагеря! А теперь пошла с глаз моих, иди, мойся, следующая банька-то через десять дней! — и она вытолкнула меня из коридора.

Какое мытье? Я сразу вспомнила то утро, чистую тихую баню и белье на лавочке и как я голая выступала перед начальником лагеря, предлагая ему свои услуги потереть спинку. Тьфу, позорище. Неужели он узнал меня? Не может быть! Если б узнал, давно сидеть бы мне в карцере. А так только Наталья отлаяла. Бог с ней. Обойдусь без привилегий, я ничем не лучше других. Все ходят в баню раз в десять дней, и все живы. Переживу. Но внутри что-то щемило, было больно и как-то гаденько. Я потеряла не баню, а близкого человека.

Наталья Николаевна прожила в своей комнате до освобождения. Мы с ней больше не встречались. Правда, как-то раз санинструктор Юлька подошла ко мне и спросила:

— Что не заходишь к генеральше? Она спрашивала о тебе.

Я ответила, что мне некогда. Мне было больно вспоминать те несколько минут в темном коридорчике, когда человек, которого я уважала и в которого я верила, из-за пустяка, из-за ошибки, над которой можно было только посмеяться, в очередной раз затоптала веру в чистоту человеческих отношений.

А что же сталось с Галушкой?

Как-то зимой в поселке случилось чудо. В большой выходной, когда фабрика не работала, а на подстанции шел ремонт, то есть в лагерях и поселке не было электричества, в поселке вдруг заработали все (их было три) радиоприемники. Владельцы двух не обратили на это внимания, а Галушка побежал на подстанцию узнать, в чем дело. Там оба дизеля стояли разобранными. Лагерь был обесточен. Он сообщил электрикам, что у него приемник работает. Его подняли на смех. Потом и начальник гарнизона подтвердил слова Галушки и даже вкратце передал, что говорилось по радио. Однако вечером Галушкин приемник не включился. Сгорел. Нужно было везти его в Зубову Поляну на ремонт. До станции Умор обыкновенно добирались на лошадях.

И вот Галушка, погрузив на сани свое сокровище, вдруг что-то вспомнил и вернулся в дом. Дежурный Бардин, который правил лошадью, потихоньку поехал. Галушка выскочил из дома и побежал вдогонку. Догнал, грохнулся в сани, а Бардин погнал лошадь во всю прыть, дабы не опоздать на поезд. Начальник лежал молча, и Бардин с ним не разговаривал. А о чем говорить-то? Когда же приехали на станцию, Галушка был уже холодный. Отработало сердце. Так не стало нашего бесконфликтного, уходящего от всего в сторону начальника…

На снимках: механики фабрики после бани (во втором ряду крайняя справа Женя Халаимова), 1954 год; Женя Халаимова, 1955 год.

ПоделитесьShare on VKShare on FacebookTweet about this on TwitterShare on Google+Email this to someonePrint this page